Дед пропал во вторник. Ушёл за хлебом, но по пути увидел объявление:
«Сауна “Три Кита”. Акция: три часа по цене двух. Пенсионерам — бесплатно, если не задают вопросов».
Ну дед и не задал.
Три дня мы с мамой искали его по району, клеили листовки, звонили знакомым. Никто не видел. Сауна тоже молчала — у них, видимо, корпоративная тайна.
А в пятницу вечером — звонок в дверь.
Мама смотрит в глазок и орёт:
— Папа вернулся!
А я слышу шлёп-шлёп-шлёп, как будто кто-то мокрый идёт.
Открываем — стоит дед.
Без куртки, в одной рубашке, блестит как свежеотполированный самовар.
— Заблудился, — говорит. — В парилке.
— На три дня?
— Ну… там акция была.
Я помогаю ему снять ботинки — а он мокрый, как будто его только что выжали.
С него течёт какая‑то вязкая жидкость.
— Потею, Ваня, — говорит дед. — Организм чистится.
И оставляет на полу следы, как улитка, только крупная и пенсионная.
Рубашку я кинул в стирку — от неё пахло уксусом, фруктами и… скидками.
На следующий день мама покрылась пятнами.
— Аллергия, — говорит.
А я думаю:
Аллергия на деда? Новинка сезона.
К вечеру кожа начала отслаиваться.
Я уже хотел вызывать врача, но мама сказала:
— Не надо, это просто стресс.
А я подумал:
Стресс у тебя — а кожа уходит у меня.
А дед — наоборот.
За сутки похорошел так, будто его не три дня не было, а три недели в санатории.
Кожа розовая, щёки румяные, глаза блестят.
И главное — не ест.
Я ему суп, кашу — всё стоит нетронутое.
А дед толстеет.
— Дочка, дай обниму, — говорит он маме. — Родная кровь лечит.
А мама тянется к нему, как будто он не дед, а бесплатная путёвка в Сочи.
И тут меня осенило.
Я вспомнил урок биологии:
пауки впрыскивают фермент, а потом высасывают суп.
Я смотрю — дед стоит у двери в мамину комнату, слушает её дыхание.
С подбородка капает прозрачная жижа.
Капля падает на тумбочку — и лак шипит.
Я понял:
дед не потеет.
Дед — маринует.
Дед идёт на меня, руки блестят, как будто он только что мыл посуду в кислоте.
— Иди ко мне, внучок. Обнимемся.
— Не-не-не, — говорю. — Я не такой тактильный.
Я вспоминаю школьную химию:
кислота + щёлочь = пшшшшш.
Под раковиной — «Крот».
Дешёвый, оранжевый, как сама надежда.
Я хватаю бутылку, плескаю на деда —
и он начинает шипеть, как чайник, который забыл выключить.
— Горячоооо!!! — орёт дед.
— Ну ты же сам говорил: организм чистится.
Через минуту от деда осталась только лужа, пуговицы и запах, как будто кто-то сварил борщ из батареек.
Мама выжила, но теперь не любит обниматься.
Я тоже.
Мы переехали.
А дед… ну, дед теперь числится пропавшим.
И если кто-то возвращается из темноты и сразу хочет обниматься —
это не любовь.
Это маринад.