Алла Ремизава всегда ненавидела звонки с незнакомых номеров. Они врывались в её мир, как сквозняк в натопленную комнату, неся с собой что-то неприятное: навязчивых поклонников, проблемных организаторов, просителей. Она машинально протянула руку к хрустальной пепельнице на столике из карельской берёзы, где только что потушила сигарету. Палец с длинным маникюром замер в сантиметре от телефона. Звонивший был настойчив. В голове мелькнула мысль: «Может, из администрации? Или по поводу того юбилейного вечера?»
— Алло? — её голос, низкий, с привычной властной хрипоткой, прозвучал в трубке не как вопрос, а как вызов.
— Алла Александровна? — ответил мужской голос, ровный, безэмоциональный, будто читал по бумажке. — С вами говорит майор Семёнов, Управление «К» ФСБ России. Вам удобно сейчас говорить?
Сердце ёкнуло. Не страх, нет. Скорее настороженное любопытство, смешанное с лёгким раздражением. «ФСБ. Ну, надо же». Она поправила шёлковый халат, обернувшийся вокруг её плотной фигуры.
— Говорите. В чём дело?
— Алла Александровна, мы вынуждены вас проинформировать о серьёзной угрозе, нависшей над вашими активами. В рамках расследования одного масштабного дела о финансовых махинациях ваше имя, к сожалению, фигурирует как потенциальная цель преступной группы. Речь идёт о попытке отмывания средств через покупку недвижимости у публичных лиц.
Она молчала, впитывая слова. В ушах слегка зашумело. Махинации. Цель. Её имя.
— Это какая-то ошибка, — отрезала она, но в голосе уже не было прежней твёрдости. — Я не имею отношения ни к каким махинациям.
— Мы это понимаем, — голос майора Семёнова оставался ледяным и корректным. — Вы рассматриваетесь исключительно как потерпевшая сторона. Однако для обеспечения безопасности ваших средств и, что важнее, вашей личной безопасности, нам необходимо наладить взаимодействие. Сейчас с вами свяжется наш специалист из Росфинмониторинга для разъяснения деталей. Пожалуйста, оставайтесь на линии. Это конфиденциально.
Щелчок, короткие гудки, и затем другой голос, женский, более мягкий, почти сочувствующий, представился экспертом Еленой Викторовной. Она заговорила о схемах, о подставных фирмах, о том, как преступники могут «атаковать» её счета и недвижимость, чтобы «заморозить» их в рамках следствия. Слова сливались в гипнотический поток: «риски», «безопасность», «протокол взаимодействия», «оперативное прикрытие».
— Ваша квартира в престижном доме, Алла Александровна, — голос Елены Викторовны стал шепотом, — уже может находиться в поле зрения. Её могут попытаться арестовать как потенциально приобретённую на сомнительные средства. Чтобы этого не произошло, необходимо опередить их.
— Что делать? — спросила Ремизава, и сама удивилась этой дрожи в голосе, которую не могла подавить. Страх — странный, острый, как от запаха гари, — начал разливаться по телу. Она боялась не за деньги. Она боялась публичного позора. «Ремизава фигурирует в деле о махинациях». Это убьёт её. Убьёт карьеру, которую она строила десятилетиями.
— Вам нужно будет временно вывести актив из-под возможного удара, — объяснила Елена Викторовна. — Мы разработаем для вас схему фиктивной продажи. Квартира будет реализована проверенному нами лицу, а средства вы передадите нам для заведения на спецсчета ФСБ. Это обеспечит их сохранность. Как только угроза минует, мы всё вернём. Вся операция займёт от двух недель до месяца. Выполняется по спецпротоколу для лиц вашего статуса.
Мысль работала лихорадочно. ФСБ. Спецпротокол. Проверенное лицо. Её статус. В этом была извращённая логика и даже лесть. Не каждому доверят такую операцию. Им нужна её помощь. Она — часть чего-то важного, государственного.
— Хорошо, — выдохнула она. — Я согласна. Что делать?
-
Последующие дни превратились в странный, оторванный от реальности ритуал. Елена Викторовна и иногда майор Семёнов звонили ей по нескольку раз в день. Инструкции были чёткими: никому ни слова, даже близким. Любая утечка сорвёт операцию. Они объяснили, что покупательницу зовут Карина Мельникова, она «проверена» и действует по их указанию. Нужно лишь оформить сделку через обычное агентство недвижимости, чтобы не вызывать подозрений. Цену назвали сами — 112 миллионов. «Рыночная, но не завышенная, чтобы не привлекать внимания», — сказала Елена Викторовна.
Алла Александровна слушалась. Ей казалось, что она находится внутри шпионского романа, где она — ключевая фигура. Страх постепенно трансформировался в нервную, почти экзальтированную готовность. Она чувствовала свою значимость. Она не просто певица, она — соучастник важной государственной операции. Эта мысль грела её сильнее, чем страх холодил.
Она нашла агентство, вызвала агента. Молодая девушка с восторженными глазами («Алла Александровна, для меня большая честь!») тут же принялась за дело. Ремизава вела себя с ней снисходительно, почти по-матерински, внутри посмеиваясь: «Если бы ты знала, детка, что на самом деле происходит».
Когда в квартиру пришла Карина Мельникова, Алла Александровна изучила её пристально. Невзрачная девушка, скромно одетая, говорила тихо. «Сотрудница, актриса, кого они там подобрали», — подумала Ремизава с лёгким презрением. Она играла свою роль: великая артистка, вынужденная расстаться с гнездом из-за «семейных обстоятельств». Мельникова кивала, почти не глядя в глаза. Сделка прошла гладко, деньги поступили на счёт.
И тут голос Елены Викторовны в трубке зазвучал с новой, срочной нотой.
— Алла Александровна, произошло непредвиденное. Группа активизировалась. Есть риск, что они попытаются нанести удар по денежным потокам. Вам нужно снять всю сумму и передать нашему курьеру. Мы немедленно зачислим её на защищённый спецсчёт. Это критически важно. Сегодня.
Сомнение, острое и холодное, впервые кольнуло её где-то под ложечкой. Снять 112 миллионов? Отдать наличными?
— Это… безопасно? — спросила она, и голос её дрогнул.
— Алла Александровна, — в голосе майора Семёнова, который неожиданно взял трубку, прозвучала сталь. — Вы уже в процессе. Отступать поздно. Если вы сейчас сорвёте операцию, вся ответственность ляжет на вас. Квартиру арестуют, средства заблокируют, а ваше имя появится во всех следственных документах как лица, препятствующего расследованию. Вы хотите этого?
Угроза подействовала сильнее, чем лесть. В висках застучало. «Ответственность… препятствующего…» Перед глазами поплыли газетные заголовки, полные едкой насмешки. Нет. Только не это.
— Хорошо, — прошептала она. — Я сделаю.
Она провела полдня в банке, оформляя снятие чудовищной суммы. Менеджеры смотрели на неё с немым вопросом, но ничего не спрашивали — статус обязывал. Деньги упаковали в несколько сумок. Вечером к подъезду подъехала неприметная иномарка. Из неё вышел молодой человек в спортивном костюме, без единого слова принял сумки, кивнул и уехал.
Алла Александровна вернулась в свою квартиру, которая уже юридически ей не принадлежала. Тишина казалась оглушительной. Она села на диван в гостиной, смотря на пустые стены, с которых уже сняли несколько картин. Телефон молчал. Она попыталась позвонить Елене Викторовне. Абонент недоступен. Майору Семёнову — то же самое.
Первая волна паники была похожа на удушье. Она стала звонить снова и снова. Молчание в ответ было абсолютным. Часы тянулись в ледяном, нарастающем ужасе. Она прождала всю ночь, куря одну сигарету за другой, не в силах двинуться с места. К утру сознание, отказываясь принять чудовищную реальность, стало строить оправдания. «С ними что-то случилось. Операция в опасной фазе. Они выйдут на связь. Надо ждать».
Она ждала неделю. За это время страх превратился в отчаяние, отчаяние — в ярость. Она осознала всё. Каждую деталь, каждую сладкую ложь. Её, Аллу Ремизаву, примадонну российской эстрады, обласканную властью и народом, обвели вокруг пальца как последнюю простушку. Она потеряла не только деньги. Она потеряла лицо. И этот удар по самолюбию был в тысячу раз страшнее финансовой катастрофы.
В одну из бессонных ночей её взгляд упал на стопку документов от агентства недвижимости. Там лежал договор купли-продажи. Подпись покупательницы — Карина Мельникова — горела на бумаге, как клеймо позора.
Мысль оформилась внезапно, ясно и чётко, как нож. Они с ней заодно. Эта серенькая, невзрачная Мельникова. Она не случайный покупатель. Она — часть шайки. Она знала. Она должна была знать! Иначе почему она купила квартиру именно в этот момент? Почему не задавала лишних вопросов? Она — сообщница. Единственный оставшийся в реальном, осязаемом мире кусочек этой паутины лжи.
Жгучая, всепоглощающая ненависть затопила Аллу Александровну. Ненависть к мошенникам, сгинувшим в никуда. Ненависть к себе за собственную глупость. И ненависть — чистая, концентрированная — к этой Карине Мельниковой, которая теперь спокойно спала где-то, считая себя законной владелицей её квартиры, её жизни, её прошлого.
Мошенников не найти. Их не вернуть. А вот она… она здесь. Она — живое доказательство, мишень, на которую можно обрушить всю накопившуюся ярость и боль.
Алла Ремизава встала. Она подошла к зеркалу. Перед ней стояла постаревшая, разбитая женщина с тёмными кругами под глазами. Но где-то в глубине этих глаз тлела искра. Искра той самой воли, что когда-то вознесла её на вершину. Воли, которая не позволяла сдаваться.
«Нет, — прошептала она своему отражению. — Я не позволю им просто взять и вышвырнуть меня. Не позволю ей».
Она не думала о законности. Она думала о справедливости. Её справедливости. В её картине мира она была жертвой грандиозного преступления, а Мельникова — одним из преступников. Значит, с неё и надо взыскать. Квартиру — назад. А деньги… деньги пусть ищет у тех, кому отдала их она, Ремизава. Так будет честно.
На следующее утро она позвонила своему адвокату, человеку, решавшему её юридические вопросы много лет.
— Михаил, — голос её звучал хрипло, но без тени сомнения. — Готовь иск. Я хочу оспорить сделку по продаже квартиры. Покупательница действовала в сговоре с мошенниками. Я хочу всё назад.
В трубке повисло долгое молчание.
— Алла Александровна… Вы уверены? Есть доказательства сговора?
— Я всё понимаю, — перебила она его, и в голосе зазвенели стальные нотки, знакомые всем, кто с ней работал. — Готовь иск. Я не отдам свою квартиру какой-то аферистке. Она знала. Обязана была знать. Я добьюсь правды.
Она положила трубку и обвела взглядом гостиную. Её гостиную. Скандал? Пусть. Судебные тяжбы? Пусть. Позор? Она уже переживала худшее. Но отступать — значит признать, что её победили. А это Алла Ремизава сделать не могла. Не тогда, не сейчас, не никогда.
Она подошла к окну, за которым медленно просыпалась Москва. Где-то там ходила по своим делам Карина Мельникова, не подозревая, что из жертвы, которой она казалась в этой истории, Алла Ремизава решила превратиться в бурю. В бурю гнева и возмездия, которая должна была вернуть ей если не деньги, то хотя бы крупицу самоуважения. Хотя бы эту квартиру.
Первая битва была проиграна сокрушительно. Но война, как она теперь считала, только начиналась.
Иск был подан. Суд назначил первое заседание. Адвокат Михаил, хотя и сомневался в успехе, работал тщательно. Он собрал все доказательства: записи телефонных разговоров (которые вела сама Алла, но, увы, только с её стороны), документы по сделке, показания агента по недвижимости. Все указывало на то, что сделка была законной, а доказательств сговора не было. Но Алла Александровна настаивала. Она давила на всех: на адвоката, на суд, на прессу. Она начала давать интервью, в которых осторожно намекала на то, что стала жертвой мощной преступной группы, и что теперь борется за справедливость. Общественное мнение колебалось: одни сочувствовали знаменитости, другие подозревали, что это пиар или попытка отыграться за собственную глупость.
Карина Мельникова, как выяснилось, была обычной бухгалтершей, купившей квартиру после получения наследства. Она была шокирована иском и публичным вниманием. Её адвокаты представляли неопровержимые доказательства законности сделки. Суд склонялся в их пользу.
Но Алла Ремизава не сдавалась. Она проводила дни в суде, появляясь там в чёрных костюмах и темных очках, как трагическая героиня. Она ловила на себе взгляды и шептала журналистам: «Я добьюсь правды, какой бы горькой она ни была». Её фанаты устраивали пикеты у суда. Дело приобретало скандальный характер.
Однажды после очередного заседания, которое опять закончилось не в её пользу, Алла Александровна вернулась домой — в ту самую квартиру, которую она теперь занимала лишь как арендатор. Она снова стояла у окна. Москва зажигала огни. И тогда она поняла, что даже если суд откажет, даже если квартира останется у Мельниковой, она уже выиграла в другом. Она снова была в центре внимания. Она боролась. И эта борьба давала ей силы жить дальше. Возможно, именно этого ей и не хватало все эти годы покоя и признания — настоящей битвы.
Она закурила сигарету и улыбнулась своему отражению в тёмном стекле. Война продолжалась, и Алла Ремизава была готова сражаться до конца.