Анфиса всегда знала, что красива. Не той кричащей красотой, которая заставляет оборачиваться на улице, а той тихой, уверенной, которая медленно просачивается в сознание собеседника и остаётся там надолго. Ей было тридцать два, кожа всё ещё светилась, глаза смеялись чуть раньше, чем губы, а голос опускался на полтона ниже, когда она хотела, чтобы её слушали особенно внимательно.
В браке с Романом она прожила уже восемь лет. Роман был хороший — надёжный, спокойный, с хорошей работой в компании среднего размера и привычкой каждую пятницу покупать букет белых роз. Анфиса ценила эту предсказуемость. Но внутри неё жила другая женщина — та, что любила чувствовать, как на неё смотрят мужчины, когда думают, что она этого не замечает.
В офисе крупной рекламной группы, где она работала старшим аккаунт-менеджером, таких взглядов было достаточно. Клиенты, коллеги, курьеры, даже охранник на ресепшене — все они становились частью её ежедневной игры. Игра была лёгкой: улыбка чуть дольше положенного, лёгкое касание плеча, когда передаёшь документы, вопрос «а ты сегодня какой-то особенно…», оставленный без окончания. Никто никогда не переходил черту. По крайней мере, так казалось Анфисе.
Пока не появился Стас.
Стас пришёл в компанию на позицию креативного директора из Питера. Высокий, с усталыми глазами и привычкой теребить в пальцах карандаш, когда думает. Говорил мало, но когда говорил — все замолкали. Анфиса сразу почувствовала опасность. Не потому, что он был красив (хотя и это тоже), а потому, что он смотрел на неё так, будто уже знал все её приёмы. И ему было всё равно.
Первое время они почти не пересекались. Потом начались вечерние правки презентаций. Потом совместные выезды на съёмки. Потом кофе в маленькой кофейне напротив офиса — якобы «обсудить концепт». Анфиса чувствовала, как внутри неё разворачивается знакомая сладкая тревога. Только на этот раз тревога была острее. Потому что Стас не играл в её игру. Он просто был рядом — и этого хватало, чтобы воздух между ними начинал потрескивать.
Однажды вечером, когда все уже разошлись, они остались вдвоём в переговорке. На столе лежали распечатки, ноутбук Стаса показывал последний кадр видеоролика, а за окном шёл дождь такой силы, что казалось — кто-то сверху методично выливает на город вёдра воды.
— Ты когда-нибудь думала, что будет, если однажды кто-то не отпустит твою руку? — спросил он вдруг, не глядя на неё.
Анфиса засмеялась привычным смехом — тем, который всегда разряжал напряжение.
— Я не даю никому держать мою руку слишком долго.
— А если он не спросит разрешения?
Она посмотрела на него внимательно. В этот момент ей впервые стало страшно. Не от него. От себя.
Через две недели они поцеловались в лифте паркинга. Двери открылись на -2, и там никого не было. Только запах мокрого асфальта и бензина. Поцелуй был коротким, почти болезненным — как будто оба пытались доказать друг другу, что это ничего не значит.
Но это уже значило всё.
Следующие месяцы стали похожи на тонкую игру в подкидного дурака, где каждый ход приближал катастрофу, но никто не хотел сбрасывать карты. Они не встречались у него дома. Только в машине, в пустых переговорках после десяти вечера, в командировках, в тех редких гостиничных номерах, где можно было на несколько часов притвориться, что никакого «потом» не существует.
Анфиса удивлялась, как легко ей врать Роману. Раньше она чувствовала хотя бы лёгкий укол совести, когда задерживалась «на работе». Теперь укола не было. Была только пустота, которую заполнял Стас.
Она говорила себе: «Это не любовь. Это просто сильное влечение. Пройдёт». Но каждый раз, когда Стас входил в комнату, её тело реагировало раньше, чем разум успевал что-то решить. А разум уже давно молчал.
Роман ничего не замечал. Или делал вид. Он по-прежнему приносил белые розы, по-прежнему спрашивал «как дела на работе», по-прежнему целовал её в висок перед сном. Иногда Анфиса смотрела на него и думала: «Как же ты можешь быть таким слепым?» А потом понимала, что это она слепая. Потому что слепота — это когда человек отказывается видеть то, что уже очевидно всем остальным.
Первым треснул лёд в офисе.
Молодая стажёрка Лера однажды случайно зашла в переговорку раньше времени. Увидела, как Анфиса поправляет волосы, а Стас стоит слишком близко и улыбается той самой улыбкой, которую Анфиса считала своей личной собственностью. Лера ничего не сказала. Но через три дня весь креативный отдел уже перешёптывался.
Потом слухи дошли до дирекции. Потом кто-то написал анонимное письмо на корпоративную почту — не злобное, скорее усталое: «Может, хватит уже превращать офис в филиал сериала?»
Анфиса узнала об этом от самой начальницы — женщины пятидесяти трёх лет с ледяным взглядом и голосом, который мог заморозить воду в стакане.
— Анфиса, я не собираюсь устраивать публичную порку. Но ты понимаешь, что это уже не личная жизнь, а рабочая дисциплина? Клиенты начинают спрашивать, почему у нас такой… нервный фон в команде.
Анфиса кивала, улыбалась, обещала, что всё под контролем. А внутри у неё всё сжималось от унижения. Не от того, что её поймали. От того, что её поймали так банально.
Стас вёл себя иначе. Он не извинялся, не оправдывался. Просто сказал:
— Если хочешь, я уйду из компании. Через месяц будет новый проект в другом городе. Могу взять его.
— А если не хочу? — спросила она тихо.
Он долго смотрел на неё.
— Тогда решай, Анфис. Потому что я уже решил.
Это был первый раз, когда он поставил её перед выбором. И она поняла, что выбора у неё нет. Потому что выбирать между Романом и Стасом — это значит выбирать между стабильностью и пожаром. А она слишком привыкла к тому, что пожар красиво горит, но не умеет в нём жить.
Они расстались без громких сцен. Просто перестали оставаться вдвоём после работы. Перестали писать друг другу ночью. Перестали смотреть друг на друга дольше трёх секунд. Офисная жизнь продолжалась, только воздух между ними стал тяжёлым, как перед грозой, которая так и не началась.
А потом случилось то, что Анфиса считала невозможным.
Роман пришёл к ней на работу.
Это было в четверг, в половине шестого вечера. Она сидела за столом, заканчивала письмо клиенту. Дверь в open space открылась, и вошёл он — в своей обычной серой куртке, с лицом человека, который долго собирался с силами.
Все замолчали. Даже те, кто делал вид, что занят.
Роман подошёл к её столу спокойно, без театральности. Положил перед ней ключи от квартиры.
— Я съезжаю к брату на пару недель, — сказал он тихо. — Потом решим, что дальше.
Анфиса хотела что-то сказать — что угодно. Но горло сжалось.
— Ром…
— Не надо, — перебил он. — Я всё знаю. Не нужно подробностей. Просто… знаю. И устал притворяться, что не знаю.
Он развернулся и пошёл к выходу. Никто не смотрел ему вслед — все смотрели на неё.
В тот вечер она впервые за много месяцев плакала по-настоящему. Не от потери Стаса. От потери того, кем она была до всей этой истории.
Через неделю Стас уехал в другой город. Не попрощался. Просто исчез из чатов, из календаря встреч, из жизни офиса. Анфиса слышала, что он теперь работает на фрилансе и почти не появляется в Москве.
Роман вернулся через месяц. Не для того, чтобы простить. Для того, чтобы забрать вещи. Они поговорили один раз — долго, тяжело, без криков. Он сказал, что не ненавидит её. Просто больше не может с ней жить.
— Ты всегда хотела быть желанной, — сказал он напоследок. — А я хотел быть нужным. Мы просто разные люди, Фис.
Он ушёл, и в квартире стало очень тихо.
Анфиса осталась одна. Не с разбитым сердцем — сердце как раз выдержало. С разбитым зеркалом внутри. Потому что теперь, глядя на себя, она видела не женщину, которая умеет нравиться всем, а женщину, которая потеряла единственного человека, который любил её без всяких условий.
Она ещё долго работала в той же компании. Её не уволили — слишком ценный сотрудник. Но игра закончилась. Теперь она улыбалась ровно столько, сколько требовалось по протоколу. Касалась плеча коллег только случайно. И больше никогда не задерживалась в офисе после девяти.
Иногда по ночам она вспоминала Стаса — не с тоской, а с холодным любопытством. Интересно, понял ли он хоть когда-нибудь, что разрушил не только её брак, но и ту часть её самой, которая верила, что можно играть с огнём и не обжечься?
А иногда она вспоминала Романа. И тогда плакала. Потому что только теперь поняла: самое страшное наказание — не когда тебя бросают. Самое страшное — когда тебя оставляют с правдой о тебе самой.
И с тишиной, в которой уже никто не скажет: «Ты сегодня какая-то особенно…»