Пресс-конференцию назначили на одиннадцать утра.
Время выбрали гуманное — чтобы журналисты успели выпить кофе и почувствовать себя важными, а участники ещё не успели передумать.
Конференц-зал клиники был подготовлен безупречно. Белые стены, логотип, бутылки воды, микрофоны. Всё выглядело так, будто здесь собирались говорить о новых методиках лечения, а не о старых грехах.
Лев пришёл заранее. Сел в третий ряд — не слишком близко, но и не в тени. Место наблюдателя, который больше не может сделать вид, что он здесь случайно.
Савельев появился за десять минут до начала. Он выглядел собранным, даже спокойным. Это был не покой уверенного человека — это был покой того, кто уже всё потерял и больше не торгуется.
— Вы уверены? — тихо спросил Лев, когда тот проходил мимо.
Савельев остановился.
— Нет, — ответил он честно. — Но это уже не имеет значения.
Журналисты подтягивались быстро. Новости о «Вершине» давно чесали им профессиональный зуд. Кто-то чувствовал сенсацию, кто-то — карьерный шанс. Никто не думал о пациенте из палаты №3.
Когда Савельев вышел к микрофону, в зале стало тихо. Камеры включились. Красные огоньки загорелись, как маленькие сигналы бедствия.
— Спасибо, что пришли, — начал он. Голос был ровным, но слишком чётким. — Я собрал вас, чтобы сделать заявление, которое должен был сделать много лет назад.
Он сделал паузу. Не театральную — человеческую.
— В 2017 году, работая в клинике «МедиЛайн», я допустил врачебную ошибку. Ошибку, которую можно было исправить. Но я этого не сделал.
В зале кто-то перестал печатать.
— Пациент скончался. Его смерть была оформлена как осложнение. Расследование было прекращено. Не потому, что я был невиновен, а потому, что было принято другое решение.
Кто-то кашлянул. Кто-то поднял брови. Журналисты оживились.
— Это решение принимал не только я, — продолжил Савельев. — Я был частью системы. Системы, где удобство важнее правды, а репутация — дороже жизни.
Имя Борисова он не назвал. Пока.
— Я долго убеждал себя, что поступил правильно. Что спас клинику, коллег, пациентов. Это ложь. Я спас себя.
Вопросы посыпались мгновенно.
— Кто ещё был причастен?
— Почему вы молчали столько лет?
— Это связано с инцидентом в «Вершине»?
Савельев поднял руку.
— Я готов ответить на все вопросы. Но сначала — главное.
Он посмотрел прямо в камеру.
— Я прошу прощения у семьи погибшего. У его жены. У его детей. Моё раскаяние запоздало и ничего не исправит. Но молчание — исправляло ещё меньше.
В зале повисла тишина. Та самая, в которой рождаются заголовки.
Лев наблюдал. Он видел, как журналисты перестраивают реальность на лету. Из «уважаемого врача» Савельев превращался в «символ системной лжи». Процесс был быстрым и безжалостным.
Телефон Льва завибрировал.
> Кирилл: «Пошло в эфир. Борисов уже в курсе. Реакция — паника. Он звонит юристам».
Савельев отвечал на вопросы ещё двадцать минут. Спокойно. Чётко. Он говорил о деталях, называл даты, показывал документы. С каждой минутой он становился всё менее человеком и всё более фактом.
Когда всё закончилось, он спустился со сцены, как с эшафота.
Лев подошёл к нему.
— Вы сделали всё, — сказал он.
— Нет, — тихо ответил Савельев. — Я сделал только первый шаг.
— Остальное — не на вас.
Савельев посмотрел на него внимательно.
— Вы в это верите?
Лев не ответил.
Через час новость была везде.
Через два — клинику штурмовали проверяющие.
Через три — имя Борисова впервые появилось в связке с «МедиЛайн».
А через четыре часа Льву пришло новое сообщение.
Без номера. Без эмоций.
> «Один выполнен.
> Осталось двое.
> Время — идёт».
Лев закрыл телефон.
Он понял простую вещь:
Судья не останавливается на признании.
Признание — это только допуск к следующему этапу.
Вечером он поехал к «Вершине». Комплекс выглядел иначе. Не внешне — внутренне. Как дом, в котором впервые признали, что стены картонные.
Борисов не отвечал на звонки.
Алиса прислала короткое сообщение:
> «Мы все следующие?»
Лев посмотрел на подсвеченные окна и впервые за всё время почувствовал не профессиональный интерес, а усталость.
И ещё — страх. Не за себя.
За то, что будет, если Судья решит, что раскаяния недостаточно.
А он, похоже, уже решил.
Продолжение следует...