Они привезли маму из больницы в четверг. Не «выписали», а именно «привезли». Сделали для неё всё, что могли. Она сидела в кресле у окна, обернутая в своё старый плед, и смотрела на голые ветки тополя. Взгляд был прозрачным, как будто она видела не двор, а что-то далекое.
— Диагноз: деменция смешанного генеза. Проще говоря, старческое слабоумие с сосудистым компонентом, — говорила участковая врач, Надежда Петровна, у нас на кухне. Она пила чай, и её губы оставляли на краешке чашки бледно-розовый след от помады. — Лекарства будут сдерживать развитие, но не более. Основная нагрузка — на вас. Питание, гигиена, безопасность. Запаситесь терпением.
В первые дни я была полона решимости. Распечатала графики приема таблеток, купила памперсы для взрослых и противоскользящий коврик в ванную. Разложила всё по полочкам, как учила Надежда Петровна. Казалось, если соблюдать алгоритм, можно сохранить контроль. Хотя бы над бытом.
Контроль закончился на девятый день. Я обнаружила маму на кухне в шесть утра. Она стояла у плиты. В кастрюле кипела вода, а в неё она методично бросала всё подряд: картошку, сырые макароны, кусок детского мыла, мою зарядку от телефона. Уже готова была бросить туда и сам телефон.
— Мам, что ты делаешь?!
— Борщ, — ответила она ясно, без тени сомнения. — Папа с работы скоро придет. Он любит, чтоб горячее было.
Папа умер семь лет назад. Я выключила плиту, попыталась отвести её от кастрюли. Она сопротивлялась молча, цепко вцепившись в край стола, и в её глазах вспыхнула настоящая, чистая ярость. Я отпустила.
С этого момента дом перестал быть моим. Он стал полем битвы с невидимым врагом, который прятался в мозгу моей матери. Враг заставлял её прятать хлеб под матрас, потому что «воры придут». Выливать лекарства в унитаз, подозревая яд. Однажды она не узнала меня. Смотрела пусто, потом спросила тонким, испуганным голосом: «А вы кто? Вы здесь надолго?»
Я звонила Надежде Петровне, голос у меня дрожал от беспомощности.
— Это нормально. Агрессия, подозрительность — типичные симптомы. Увеличим дозу успокоительного. Вы держитесь.
«Держитесь» — это было самое страшное слово. Оно не означало никакого действия. Оно означало, что ты должен просто быть и терпеть, пока жизнь превращается в сумасшедший дом.
Раз в неделю приходила патронажная сестра, Таня. Молодая, с быстрыми, ловкими руками. Она проверяла давление, разговаривала с мамой.
— Вы не убивайтесь. — говорила она. — У многих так. Главное — себя не забудьте.
Но как себя не забыть, когда ты перестаёшь спать, потому что каждые два часа нужно проверять, не ушла ли она в ночи «на работу»? Когда ты готовишь еду, а она называет тебя воровкой, пришедшей отобрать её имущество? Когда в три часа ночи она будит тебя, чтобы спросить, почему не горит свет в подъезде с 1983 года, и её нельзя убедить, что это не твоя вина?
Я сломалась на месяце третьем. Мама размазала кашу по стене в прихожей, обвиняя невидимых «агентов». Я пыталась отмыть, она толкнула меня. Не сильно, но достаточно. Я села на пол в этой липкой каше и зарыдала. Не тихо, а взахлёб, с рёвом, которого во мне не было с детства. Я кричала в пустую квартиру, что не могу, что это невыносимо, что я ненавижу эту болезнь, эту жизнь, себя.
Мама стояла надо мной и смотрела. Её лицо изменилось. На миг туман в глазах рассеялся, и в них появилось что-то знакомое – искра тревоги, материнской тревоги за своё дитя.
— Людочка… ты чего? — она потянулась ко мне рукой, но не дотронулась, замерла. — Не плачь. Щас… щас всё будет.
Она встала, пошла на кухню. Вернулась с мокрым, не отжатым полотенцем и стала вытирать мне лицо, а потом – размазанную по полу кашу. Движения были неуклюжими, детскими. Она бормотала: «Вот, вот, чисто теперь. Ничего, доча, ничего».
Это длилось пять минут. Потом взгляд снова затуманился. Она бросила грязное полотенце, отошла к своему креслу и уставилась в окно. Инцидент был исчерпан. Для неё.
Для меня – это стало точкой. Я поняла, что мамы уже нет. Есть болезнь, которая иногда, редкими вспышками, пропускает сквозь себя её свет. Как луч через толщу грязной воды. И я воюю не с мамой. Я – сиделка при тяжёлой, капризной болезни. И как любой сиделке, мне нужен был перерыв. Иначе я сойду с ума.
Я вызвала Надежду Петровну и сказала прямо, без дрожи в голосе:
— Я не справляюсь эмоционально. Нужна помощь. Либо мы оформляем маму в специализированный пансионат на временное размещение, чтобы я могла прийти в себя. Либо я слягу, и тогда её придётся забирать по «скорой» в психоневрологический диспансер в состоянии моего полного истощения.
Надежда Петровна смотрела на меня долго, потом кивнула.
— Я вижу, что вы на пределе. Давайте оформлять документы в пансионат. Есть хороший, не казённый. На месяц.
Оформление заняло неделю. В день отъезда мама была спокойна. Я её собрала. Одела в чистую одежду, аккуратно заплела тонкие седые волосы.
— Поедем, Людмила Петровна, в санаторий. Отдохнёте.
— Хорошо, — покорно сказала мама. Она уже не помнила, кто я, и куда едет.
Я посадила её в такси, застегнула ремень. Попросила подругу сопроводить её. Поцеловала в холодную щеку.
— Пока, мама.
Она посмотрела на меня, и в её взгляде промелькнуло смутное беспокойство.
— А ты… ты приедешь?
— Приеду. Обязательно.
Машина тронулась. Я стояла на морозе и смотрела, как она исчезает за поворотом. Чувство было странным: не облегчение, а оглушительная, звенящая пустота. Тишина в квартире давила на уши. Я прошла на кухню. На плите стояла та самая кастрюля, куда она бросала мыло. Я зачем то отмыла кастрюлю до блеска, хотя она и так была отмытая. Потом села на пол, прислонилась к холодильнику и просидела так, наверное, час. Просто дышала. Без страха, что сейчас раздастся шум, крик, стук.
На следующий день я поехала в пансионат. Это было чистое, светлое здание с охраной. В палате мама сидела в таком же кресле, у такого же окна. Перед ней на столике стояла нетронутая еда. Я взяла её руку.
— Мам, это я. Люда.
Она повернула голову. Смотрела сквозь меня. Потом её взгляд упал на мои руки, держащие её руку. Она медленно перевернула мою ладонь, изучающе провела пальцем по линии жизни. И вдруг чётко, без эмоций, констатировала:
— Устала ты, дочка. Очень устала.
Это было не утешение. Это был диагноз. Точный и беспристрастный, как у Надежды Петровны. Я кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Отдохни, — сказала она и снова отвернулась к окну.
Я вышла из здания, села в машину. И только там, в полной безопасности, разрешила себе тихо, без истерики, поплакать. Не по маме, которую теряла. А по себе. По той Люде, которая должна была теперь научиться жить в этой оглушительной тишине, с этим чувством вины за своё облегчение и с этой страшной, одинокой свободой.
Я завела машину и поехала не домой. Я поехала в парк. Просто чтобы погулять. Просто потому что могла. Первый раз за три месяца.
А впереди был целый месяц. Месяц, чтобы зажили ссадины души. Месяц, чтобы понять, смогу ли я снова взять её домой. Или эта тишина, страшная и целительная, уже навсегда поселится между нами.
---------------
СПАСИБО ЗА ПРОЧТЕНИЕ, ДРУЗЬЯ! 💖 А как бы вы поступили на месте главной героини? Напишите в комментариях.
ПОДПИШИТЕСЬ НА КАНАЛ, ВПЕРЕДИ ЕЩЁ МНОГО ИНТЕРЕСНЫХ РАССКАЗОВ ИЗ НАШЕЙ С ВАМИ ЖИЗНИ!💖