Пятнадцать лет брака — это когда ты забываешь свой вкус. Я помню последний раз, когда заказала в кафе то, что хотела сама, а не то, что он одобрит. Мне было двадцать три. Сейчас тридцать восемь.
Тот вечер начался как обычно. Я провела на кухне пять часов. Пельмени с тройной начинкой — его мать любит. Холодец — свёкор считает, что это показатель жены. Салат «Оливье» — потому что без него будто и не праздник. Всего двенадцать человек за столом. Его родители, брат с женой, сестра с мужем, племянники. Я накрывала последней, как всегда.
Родня Дмитрия громко смеялась над очередной историей про его начальника. Я молча подливала борщ, убирала пустые тарелки, приносила чистые. Моё кресло стояло чуть в стороне, у прохода. Неудобно, но так «всем просторнее».
— Кать, а ты чего молчишь? — сестра Дмитрия, Ирина, криво улыбнулась. — Как там твоя… работа? Всё ещё бумажки перекладываешь?
Я работала оператором в колл-центре. Тридцать восемь тысяч в месяц. Уходила в семь, возвращалась в восемь. За эти деньги мы платили за кружок сына.
— Всё нормально, — тихо сказала я.
— Нормально, — фыркнул свёкор, Геннадий Васильевич. — Сидит на шее у мужа. Дмитрий вон машину новую купил, а она в своём колл-центре. Стыд.
Дмитрий не сказал, что машину купили в кредит, который мы платим вместе. Не сказал, что мои «тридцать восемь» — это продукты, коммуналка и одежда детям. Он улыбался, наливая отцу коньяк.
Я встала, чтобы собрать салатники. Рука дрогнула — не от усталости, просто нервы. Фарфоровая мисочка с майонезом соскользнула и разбилась о пол. Тихий, но такой громкий в внезапной тишине звон.
Все замолчали.
Потом Дмитрий медленно поднялся. Лицо было спокойным. Таким спокойным, что у меня похолодело внутри.
— Всё, — тихо сказал он. Так тихо, что все затаили дыхание. — Хватит. Пятнадцать лет я терплю эту неуклюжую дуру за своим столом. Пятнадцать лет она позорит меня перед роднёй.
Он сделал шаг в мою сторону. Я инстинктивно отпрянула.
— Убирайся отсюда. Сейчас же. Не позорь меня дальше.
В комнате стояла абсолютная тишина. Даже дети не шелохнулись. Родня смотрела. Его мать, Галина Петровна, с удовлетворением кивнула. Ирина опустила глаза, но уголки губ дёрнулись.
Я стояла, глядя на осколки на полу. На капли майонеза на своем тапочке. И не чувствовала ничего. Ни стыда, ни боли. Просто пустоту. Как будто где-то внутри щёлкнул выключатель.
Я не плакала. Не кричала. Просто развернулась и пошла на кухню. Сняла фартук. Аккуратно повесила на крючок. Потом прошла в спальню.
Знаете, что самое странное? Когда мир рушится, ты думаешь о самых простых вещах. Нужно взять тёплую кофту. На улице уже прохладно.
Я открыла шкаф. Достала старый спортивный рюкзак, который не использовала со времён института. Положила две футболки, джинсы, нижнее бельё. Косметичку. Документы — паспорт, СНИЛС, ИНН — я давно держала в одной папке, на видном месте. На всякий случай.
Дети. Артём, двенадцать лет, и Варя, восемь. Они смотрели на меня из двери детской. Глаза большие, испуганные.
— Мама, ты уходишь? — прошептала Варя.
— Ненадолго, — соврала я. Голос звучал глухим и ровно. — Сидите тут, тихо. Папа… папа не в духе. Я скоро.
Я обняла их наспех, чувствуя, как мелко дрожит спина Артёма. Мой мальчик. Он всё понимал.
— Слушайтесь бабушку, — сказала я, глядя на него. Он кивнул, сжав губы.
Я вышла из спальни с рюкзаком. В гостиной снова раздавался смех. Они уже продолжили ужин. Как будто ничего не произошло. Как будто я была случайной мухой, которую выпроводили за дверь.
Дмитрий увидел меня в дверном проёме. Его улыбка сползла.
— Куда собралась? — голос стал резким.
— Ухожу, — сказала я так же тихо, как он до этого.
Он фыркнул, откинувшись на спинку стула.
— Иди, иди. Подумаешь, трагедия. Остынешь — вернёшься. Только не сегодня. Не порть людям праздник.
Я посмотрела на них. На эту картину благополучия: полные столы, красные от выпивки лица, самодовольные улыбки. Они были единым целым. А я — пятно, которое наконец-то стёрли.
— Хорошо, — сказала я. — Не сегодня.
И вышла. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.
На лестничной площадке было холодно. Я прислонилась к стене и закрыла глаза. Ожидая, что нахлынут слёзы, истерика, страх. Но внутри была всё та же тихая, ледяная пустота.
Я достала телефон. Не для того, чтобы позвонить маме или подруге. Нет. Я открыла приложение банка. Тот самый счёт, о котором не знал Дмитрий. «На чёрный день». Я копила на него пять лет. Сорок тысяч. Казалось, смешная сумма. Сейчас она выглядела как спасательный круг.
Затем я открыла другое приложение. Поиск жилья. Сняла комнату. Ближайшую, недорогую, лишь бы на сегодня. Хозяйка, женщина лет шестидесяти, ответила сразу: приходи, ключ под ковриком.
Я шла по ночным улицам с рюкзаком за спиной. Не плакала. Просто шла. И в голове, чётко, как инструкция, начал выстраиваться план. Не план мести. План выживания.
Комната оказалась крошечной, с запахом старых обоев и варёной картошки. Я села на кровать, и только тогда руки начали дрожать. Я сжала их в кулаки, упираясь в колени. Нет. Не сейчас. Нужно думать.
Утром, пока родня Дмитрия, наверное, доедала вчерашние салаты, я была уже в офисе моего работодателя. Не в колл-центр, а в головной офис. Меня знали там в лицо — я несколько раз замещала заболевшего секретаря.
— Екатерина? Что случилось? — начальник отдела кадров, Людмила Семёновна, смотрела на меня с удивлением.
— Мне нужна срочная работа. Любая. С возможностью перехода на полный день и переработок. И помощь с жильём — служебным или арендой за счёт компании.
Она подняла бровь. Я выглядела, наверное, ужасно: без макияжа, в вчерашней одежде.
— У нас как раз… есть вакансия в отделе логистики. Координатор. Работа нервная, много звонков, но ставка выше. И есть программа поддержки сотрудников в сложной ситуации. Можно расселить в гостинице на месяц.
— Я согласна, — сказала я, не спрашивая про зарплату.
— Подожди, Катя. Это… что-то случилось?
Я посмотрела ей прямо в глаза.
— Мой муж выгнал меня из дома. При его родне. У меня с собой только рюкзак. Мне нужно где-то жить и много работать.
Людмила Семёновна помолчала. Потом кивнула.
— Жди здесь. Сейчас оформлю.
В тот же день я стала координатором. Зарплата — пятьдесят пять тысяч плюс премии за переработки. Мне выдали ключ от номера в корпоративной гостинице — маленькой, но чистой студии на окраине.
Первые три дня я жила как автомат: работа, гостиница, три часа сна, снова работа. Не отвечала на звонки Дмитрия. Их было много. Сначала гневные, потом недоумённые, потом… испуганные. Я удалила его номер.
На четвёртый день позвонила свекровь.
— Катя, что за безобразие? Дмитрий с детьми один остался, не знает, где ты! Немедленно возвращайся и извинись!
— Здравствуйте, Галина Петровна, — сказала я ровным голосом. — Я не вернусь. Передайте Дмитрию, что в субботу в десять утра я приеду забрать свои вещи и поговорить с детьми.
Она что-то ещё кричала, но я положила трубку.
Суббота. Я взяла с работы на полдня отгул. Попросила сопровождать меня коллегу, здоровенного парня из отдела безопасности, просто для свидетеля. Подъехала к дому, где прожила пятнадцать лет.
Дмитрий открыл дверь. Он выглядел помятым, не выспавшимся.
— Наконец-то! — он попытался взять меня за руку, но я отстранилась. — Катя, хватит дури. Заходи, поговорим.
— Я пришла за своими вещами и чтобы увидеть детей.
— Какие вещи? Какие дети? Ты с ума сошла! — его голос снова начал набирать привычные грозные нотки. — Ты ушла сама! Бросила семью! Теперь будешь ползать и просить прощения!
Мой сопровождающий, Сергей, молча сделал шаг вперёд. Дмитрий умолк, оценивая его габариты.
— Я позвоню в полицию, если вы не пропустите Екатерину для сбора личных вещей, — спокойно сказал Сергей.
Дмитрий бледно побледнел, но посторонился.
Дети бросились ко мне, обняли. Я прижала их, вдыхая знакомый запах детского шампуня.
— Мама, ты вернулась? — спросила Варя, всхлипывая.
— Я приехала вас навестить. И поговорить. — Я увела их в их же комнату. Говорила просто, без слёз: мама и папа больше не могут жить вместе, мама снимает квартиру, вы будете видеться, я люблю вас больше всего на свете. Артём молча кивал, понимающе. Варя плакала.
Потом я собрала вещи. Не много: несколько книг, фотоальбомы (нашла их на балконе, в коробке с хламом), свою швейную машинку, немного посуды, которая была подарена лично мне. Всё уместилось в три коробки.
Дмитрий ходил за мной по пятам.
— Ты ничего не получишь! Квартира моя, куплена до брака! Машину не отдам! Детей не увидишь! Я тебя уничтожу! — он шипел, стараясь, чтобы не слышал Сергей.
Я молчала, заклеивая скотчем последнюю коробку. Потом выпрямилась и посмотрела на него.
— Договоримся через суд. Или через адвокатов. Как удобнее. Детей я видеть буду. По закону. Деньги на их содержание — тоже. Квартира твоя, не претендую. Всё, что куплено в браке, поделим.
— У тебя нет денег на адвоката! — злорадно выдохнул он.
Я впервые за всё время позволила себе слабую улыбку.
— Уже есть.
Мы уехали. Я увезла детей к себе на выходные. Варя засыпала, уцепившись за мою руку. Артём перед сном сказал: «Мама, я рад, что ты ушла. Он всегда на тебя кричал. Только ты не слышала».
В понедельник я нашла адвоката по рекомендации Людмилы Семёновны. Молодую, хладнокровную женщину. Мы подали на развод и определение порядка общения с детьми. Дмитрий, получив повестку, впал в ярость. Начал травлю: анонимные звонки на работу (их быстро пресекли), угрозы в соцсетях, давление через общих знакомых.
А потом случилось то, чего я не планировала. Позвонила Ирина, его сестра.
— Кать, можно поговорить?
Мы встретились в кафе. Она вертела в руках стакан с капучино, не решаясь начать.
— Он… Дмитрий. Он с нашей матерью. Они хотят выписать тебя из квартиры и запретить видеть детей. Говорят, ты психически нездорова, раз сбежала. Собирают «показания» соседей.
Я слушала, ничего не чувствуя.
— Зачем ты мне это говоришь?
Ирина вздохнула.
— Потому что я так же жила. Десять лет назад. Мой первый муж тоже выгнал меня при всех. Родня молчала. Только ты тогда… ты подошла ко мне потом, на кухне. Дала платок. Сказала: «Всё наладится». Никто больше не сказал ничего.
Я не помнила этого. Совсем.
— Я не хочу, чтобы с тобой было так же. И… я боюсь за своих детей. Если это сработает с тобой, он и мне сможет запретить их видеть, если что. У нас в семье… мужчины всегда правы.
Вот оно. Не сочувствие. Страх. Страх, что система, которая защищала её брата, однажды обернётся против неё самой.
— Спасибо за информацию, — сказала я.
Этот разговор оказался поворотным. Теперь я знала их план. Мой адвокат только хмыкнула: «Примитивно, но работает, если нет отпора». Мы действовали на опережение: я прошла независимое психиатрическое освидетельствование, получила справку. Собрала характеристики с работы за все годы. Попросила классных руководителей детей дать письменные отзывы о нашей с ними связи.
Суд по определению порядка общения с детьми прошёл быстро. Судья, женщина лет пятидесяти, внимательно посмотрела на Дмитрия, когда его адвокат завел песню про «неадекватную мать, бросившую очаг».
— Скажите, гражданин, а почему, по-вашему, мать бросила «очаг»? — спокойно спросила она.
— Она… у неё характер сложный! — выпалил Дмитрий. — Всё время всё портила! В последний раз вообще посуду разбила при гостях и сбежала!
— И это всё?
— Да! И ещё… не уважала моих родителей!
Судья посмотрела на мои собранные документы. На справку о доходах. На заключение психиатра. На отзывы учителей, где было написано, что «Екатерина всегда посещает родительские собрания, помогает с уроками, ребёнок эмоционально привязан к матери».
— Дети остаются с матерью. Отцу — определённый график встреч. Алименты — треть от официального дохода, — отрезала она.
Дмитрий остолбенел. Он был уверен в своей победе. Уверен, что система, родня, «как принято» — всё на его стороне. Он не увидел, как за пятнадцать лет эта система дала трещину. Как слово «отец» перестало быть синонимом слова «хозяин».
Выйдя из зала суда, он попытался меня догнать.
— Катя, подожди! Это ошибка! Давай поговорим! Мы же можем всё исправить! — в его голосе впервые зазвучала настоящая, животная паника. Не злость. Страх одиночества.
Я остановилась.
— Нет, Дмитрий. Не можем.
— Но почему?! Из-за одной ссоры?! Я же не бил тебя никогда!
Я повернулась и посмотрела на него. На этого человека, с которым прожила половину сознательной жизни.
— Ты убивал меня каждый день. По миллиметру. И последней каплей был не твой крик. А их молчание. И моё. Пятнадцать лет молчания. Этого не исправить.
Я ушла. Забрала детей. Перевезла их в свою однокомнатную квартиру, которую сняла к тому времени. Тесно, но наше.
А вечером в тот самый день, когда меня выгнали из-за стола, я узнала от той же Ирины, что произошло после моего ухода.
Родня, довольная «восстановлением порядка», доела, выпила. Стали расходиться. И тогда Дмитрий, оставшись один, попросил мать помочь убрать со стола. Галина Петровна посмотрела на него с удивлением.
— Что? Я? Я гость! Да и не женское это дело — одному убирать? Подождёт до завтра.
Его брат и зять, смеясь, надели куртки. Свёкор ушёл в гостиную смотреть телевизор. Сестра собрала только свои тарелки.
Дмитрий остался один. В квартире, заваленной грязной посудой, крошками, пятнами. С разбитой мисочкой на полу. В полной, оглушительной тишине.
Он понял. Понял, что выгнал не «дуру». Он выгнал тишину. Порядок. Тепло. Он выгнал того, кто все эти пятнадцать лет был фоном, обслуживающим персоналом его жизни. И без этого фона его праздник, его дом, его жизнь стали просто грязным, холодным и очень одиноким местом.
К вечеру того дня он стоял один посреди пустой, тёмной кухни. И слушал эту тишину.
Я не стала счастливой и успешной за месяц. Я просто стала свободной. Работаю много. Дети скучают по своей комнате, но говорят, что им спокойнее. Дмитрий платит алименты, встречается с ними по выходным. Иногда он смотрит на меня потерянно, как будто ждёт, что я одумаюсь и вернусь наводить порядок в его опустевшей жизни.
Я не вернусь. Я научилась заказывать в кафе то, что нравится мне. И есть это за своим, пусть и маленьким, столом. В полной, но уже не болезненной, а мирной тишине.
