Шесть утра. Он ещё спит. Я уже не сплю — стою у окна и смотрю, как пустеет улица. Фонари гаснут один за другим. Словно кто-то выдёргивает вилку из розетки. Свет уходит, остаётся серая, влажная реальность. Я закутываюсь в старый халат, тот, что пахнет просто стиральным порошком. Не его одеколоном, не нашей прошлой жизнью. Просто чистотой.
Вчера вечером он разорвал моё платье. При гостях. При своих друзьях с работы, при начальнике, которого так хотел впечатлить.
Знаете, что самое унизительное? Не сам факт. А то, что я замерла. Не закричала, не дала пощёчину, не вылила ему на голову бокал дорогого вина, которое сама же выбирала три часа в магазине. Я замерла. И все увидели это. Видели, как краска стыда заливает моё лицо, как руки бессильно опускаются вдоль тела, как из разреза на боку торчит нитка. Белая, кривая.
— Ой, Тарас, ну ты даёшь! — фальшиво засмеялся кто-то из гостей.
— Платье, конечно, дешёвка, — буркнул он, отряхивая ладони, будто испачкался обо мне. — Сразу видно. Настоящий шёлк так не рвётся.
И пошёл на кухню за очередной бутылкой. Разговор через минуту возобновился. Обо всём. О курсе доллара, о новых проектах, о футболе. Обо мне забыли. Я стояла в центре гостиной, держа обрывки ткани у груди, и была невидимкой. Призраком в собственном доме.
Прошла в спальню. Переоделась. В самое простое, что нашлось — старые джинсы и свитер. Сидела на краю кровати и слушала, как за стеной смеются. Его смех — громкий, уверенный, победный. Он всегда так смеялся, когда ставил меня на место. Публично. Чтобы я не забывала.
Кто я? Яна. Мне тридцать восемь. У меня двое детей: Артёму семь, он первоклассник, Милане четыре, она ходит в садик через дорогу. У меня нет профессии. Вернее, она была — я училась на ландшафтного дизайнера. Но после рождения Миланы Тарас мягко, но настойчиво объяснил: его жена не будет «копаться в земле за копейки». Его жена должна быть красивой, ухоженной и дома. Чтобы ему было приятно возвращаться. Чтобы гостей было не стыдно принимать.
Я согласилась. Потому что любила. Потому что верила, что это и есть забота. Потому что устала от бесконечных споров. Моя мама, узнав, что я бросила учёбу, сказала всего одну фразу: «Ну что ж, живёшь как принцесса». Сказала с такой интонацией, что поняла — не одобряет. Но я сделала вид, что не поняла.
Вот уже шесть лет я — «жена Тараса». Моя работа: дом, дети, его настроение, его галстуки к костюмам, его ужины, его родня. Его мама — Антонина Григорьевна. Которая при каждом визите осматривает квартиру кончиками пальцев, находя пыль на верхней полке книжного шкафа, и вздыхает: «Ну, Яночка, не всем дано быть хорошими хозяйками. Моя невестка, первая жена Тараса, вот та была молодец…»
Первая жена. Она умерла. От скоротечной болезни. О ней говорят тихо, с придыханием, как о святой. Её портрет висит у свекрови в спальне. Иногда мне кажется, я живу в тени призрака. И проигрываю.
Гости разъехались под утро. Тарас, довольный, заснул в кресле. Я разбудила его, помогла дойти до кровати. Он что-то пробормотал, обнял, потянул к себе. Пахло алкоголем и победой. Я отстранилась, сказала, что нужно убрать. Он хмыкнул и мгновенно уснул.
Я убирала. Мыла посуду, вытирала стол, собирала окурки с балкона. Автоматически. Руки делали своё дело, голова была пустой. Только где-то глубоко, под грудью, щемило. Не больно. Скорее, как будто там образовалась пустота. И в неё засасывало всё: звуки, свет, надежды.
На кухонном столе лежал обрывок моего платья. Я подняла его. Синий шёлк с принтом. Не дешёвка. Я копила на него три месяца, откладывая понемногу из денег, что Тарас давал на «мелочёвку». Он считал, что у жены не должно быть своих денег. «Зачем? Всё, что нужно, я куплю». Но он никогда не покупал того, что нужно мне.
Я скомкала тряпку и засунула в мусорное ведро. Звук был тихий, глухой. Как хлопок дверью в дальнюю комнату.
Утром он проснулся поздно. С похмелья. Был зол и молчалив. Я подала ему крепкий кофе и таблетки. Он выпил, покосился на меня.
— Что ты такая кислая? — спросил он, отодвигая чашку.
— Ничего.
— Вчера платье… не специально. Зацепилось. Ты же не дура, понимаешь.
— Понимаю, — сказала я.
— Вот и хорошо. Купишь новое. Дороже. Выделю.
Он встал, потянулся и пошёл в душ. Как будто закрыл тему. Поставил галочку: «инцидент исчерпан». Для него так и было. Для меня нет.
Я отвела детей: Артёма в школу, Милану в сад. По дороге Артём, держа меня за руку, спросил:
— Мам, а почему папа тебя толкнул вчера?
— Он не толкал, — автоматически ответила я.
— Толкнул. Я видел из своей комнаты. У тебя платье порвалось.
Он смотрел на меня своими серьёзными серыми глазами. Слишком взрослыми для семи лет.
— Это случайность, — сказала я, гладя его по голове.
— А если он случайно толкнёт меня? Или Милу?
Мой рот вдруг пересох. Я не нашла, что ответить. Просто обняла его сильно-сильно, пока он не заворчал: «Мама, дышать не могу».
Я пошла домой. Не домой. В квартиру Тараса. Квартиру, которую он купил ещё до нашей встречи. Где я — прописанная, но не собственница. Юридически я это понимала. Но сегодня это знание ударило с новой силой. Если я уйду, мне не достанется ничего. Ни этой мебели, ни техники, ни этих стен. По закону — так. Имущество, приобретённое до брака, не делится.
Я стояла посреди гостиной и смотрела на этот идеальный, вылизанный до блеска мир. Дизайнерский ремонт, дорогая техника, картины на стенах (выбранные им). Моя жизнь за шесть лет умещалась в одну комнату — детскую, да в шкаф в спальне. И даже там всё было куплено на его деньги. Мои вещи — те самые, что я привезла из своей старой квартирки-студии, — давно исчезли в недрах кладовки или были выброшены за «немодностью».
Знаете, какое самое страшное оружие? Не кулак. Не крик. Молчаливое обесценивание. Которое годами стирает тебя в порошок.
Я села на диван. Взяла телефон. Открыла браузер. Набрала: «работа для женщин без опыта». Потом стёрла. Набрала: «как получить профессию в 38 лет». Потом просто закрыла глаза.
Внутри не было ярости. Не было желания мстить, копить доказательства, искать адвоката и делить этого золотого идола. Была усталость. Глубокая, костная, как будто я таскала на себе неподъёмный груз и только сейчас поняла, что могу его просто… опустить на землю.
Но чтобы опустить, нужно иметь куда идти. А у меня не было ни денег, ни работы, ни даже своей крыши. Родители живут в другом городе, в маленькой двушке. Мама больна. Подруги… какие подруги? За шесть лет изоляции они все как-то сами собой отпали. «Ты всегда занята, Яна». «Твой муж не любит, когда ты поздно возвращаешься». «Ой, мы в кабак собрались, тебе же нельзя».
Я была в идеальной, позолоченной клетке. Без ключа.
В тот день, после ссоры с платьем, что-то изменилось. Не в нём. Во мне. Я перестала бояться. Вернее, страх был, он сжимал горло холодными пальцами каждую ночь. Но теперь я смотрела на него как на симптом. Как на высокую температуру, которая говорит: организм борется с инфекцией. Инфекцией под названием «эта жизнь».
Я начала искать выходы. Тихо. Тайно.
Первое, что сделала — зарегистрировалась на сайте для фрилансеров. У меня были руки, была голова. Я могла писать тексты? Не знаю. Но могла искать информацию, систематизировать. Нашла заказы на простой рерайтинг, на ввод данных. Смешные деньги — триста, пятьсот рублей за статью. Но это были МОИ деньги. Я завела виртуальную карту, о которой он не знал.
Каждый день, пока он был на работе, а дети в саду и школе, я не смотрела сериалы и не лежала на диване. Я работала. Училась. Делала ошибки, получала отказы. Однажды заказчик исчез, не заплатив за три сделанные работы. Я просидела тогда полдня, уставившись в стену, чувству себя полной дурой. Но на следующий день снова зашла на сайт.
Параллельно я начала разбирать свои старые вещи в кладовке. Нашла коробку с дипломом и старыми проектными работами по ландшафту. Пыль столбом. Я развернула чертёж — проект маленького сквера у общежития. Я его так любила тогда. Вдохнула запах старой бумаги. И заплакала. Впервые за долгие годы — не от обиды, а от жалости к той девушке, которая верила, что у неё всё впереди.
Через неделю после «инцидента с платьем» Тарас объявил, что к выходным приедет его мать. «Надо встретить достойно, Яна. Она будет проверять, как ты справилась— он любил вставлять английские слова. Считал это признаком статуса.
Антонина Григорьевна приехала в пятницу вечером. С двумя огромными сумками. Как всегда, половина вещей — для внуков (дорогие, невпопад купленные игрушки), половина — еда, которую «у нас в деревне настоящая, а ты, Яночка, наверное, только магазинную и ешь».
Ужин прошёл в привычном ключе. Свекровь расспрашивала Тараса о работе, хвалила его, бросала в мою сторону снисходительные замечания: «А яйца в салате переварила, ясно же видно», «Артём какой-то бледный, наверное, плохо кормит». Тарас улыбался. Ему нравилось это — мамино внимание, её восхищение им на фоне моей «неидеальности».
Перед сном Антонина Григорьевна зашла ко мне на кухню, где я мыла посуду.
— Яночка, надо поговорить.
— Слушаю вас.
— Тарас мне рассказал про ту… историю. С платьем.
Я не обернулась, продолжала тереть тарелку.
— Он, конечно, погорячился. Мужчины они такие. Но, дочка, ты тоже спровоцировала. Надо было выглядеть достойнее. Не в каком-то тряпье встречать его гостей. Ты — лицо мужа. Понимаешь?
Я понимала. Я была его визитной карточкой, которую можно смять и выбросить, если шрифт на ней перестал нравиться.
— Я куплю новое, — тихо сказала я.
— Вот и умница. И забудь этот пустяк. Мужик главный в доме, его слово — закон. Моя мать так учила, и я своему Тарасу так прививала. Хорошая жена — это тихая жена. Которая знает своё место.
Её место. У плиты. У кровати. В тени. На вторых ролях.
В ту ночь я не спала. Лежала и смотрела в потолок. Рядом храпел Тарас. Свекровь почивала на раскладном диване в гостиной. Дома было душно, тесно. Как будто стены сдвигались.
Наутро, в субботу, всё началось с мелочи. Антонина Григорьевна решила приготовить «настоящий» завтрак. Заполонила кухню, оттеснила меня. Потом позвала Артёма, чтобы «бабушка накормит». Милана капризничала, не хотела надевать то платье, что привезла бабушка. Поднялся крик. Тарас вышел из спальни с помятым лицом и рявкнул: «Яна, наведи тут порядок! Мама приехала отдохнуть, а у тебя тут цирк!»
Я стояла, прижимая к себе ревущую Милану, и смотрела на них. На мать, которая с укором качала головой. На мужа, который смотрел на меня как на неумелого подчинённого. И в этот момент Артём, вырвавшись от бабушки, подбежал и ударил кулаком Тараса по ноге.
— Не кричи на маму!
Тишина повисла густая, липкая. Потом Тарас ахнул от смеха. Грубого, неприятного.
— Вот, воспитала! Маменькин защитник! — Он потрепал Артёма по голове, но тот отшатнулся. — Ладно, ладно, не дури. Иди есть.
Он повернулся и пошёл в ванную. Инцидент был исчерпан. Для него.
Артём подошёл ко мне, обнял за ногу. Шёпотом сказал: «Я его не боюсь». А я боялась. Боялась за него. За то, что он учится этой модели. Что мужчина может унижать. Что нужно терпеть.
После завтрака свекровь устроила «разбор полётов» в гостиной. Уселась в кресло, как судья. Тарас рядом, на диване. Мне было указано стоять. Как провинившейся школьнице.
— Вот, — начала Антонина Григорьевна, — ребёнок уже дерзит отцу. Это откуда? С неба упало? Это ты, Яна, в головы детям всякое лепишь. Что папа плохой.
— Я ничего не леплю, — устало сказала я.
— А он откуда тогда научился? Смотрит на твое отношение. Ты всем видом показываешь, что не уважаешь мужа. Вот дети и перенимают.
Тарас молча кивал. Ему нравилось это шоу. Нравилось, что мама «ставит на место» его жену. Это подтверждало его право быть здесь царём и богом.
— Ты должна извиниться, — сказала Антонина Григорьевна.
— За что?
— За то, что создаёшь в семье ненормальную атмосферу! Из-за тебя сын на отца руку поднял! — её голос зазвенел.
Тарас поднял глаза на меня. В них читалось ожидание. Ожидание моей капитуляции. Моих слёз, моего униженного «прости». Как было уже сто раз.
Я посмотрела на него. Потом на его мать. На их сплочённость, на эту стену из самодовольства и уверенности в своей правоте. И я рассмеялась. Тихо, сдавленно сначала. Потом громче. Это был не весёлый смех. Это был смех срыва, смех освобождения от чего-то, что долго давило на грудь.
Они остолбенели. Смотрели на меня как на сумасшедшую.
— Ты что это? — прошипел Тарас.
— Ничего, — вытерла я ладонью глаза. — Просто… смешно. До чего же всё это смешно.
Я развернулась и пошла в спальню. За мной раздался взрыв:
— КУДА ТЫ ПОШЛА, КОГДА С ТОБОЙ РАЗГОВАРИВАЮТ?
Я закрыла дверь. Не на ключ. Просто закрыла. Прислонилась лбом к прохладному дереву. Сердце колотилось где-то в горле. Но смех ещё пузырился внутри. Он разорвал тот комок страха, что сидел во мне годами.
С той минуты всё покатилось под откос. Тарас не простил мне этого смеха. Это было хуже, чем любая истерика — это было неподконтрольное проявление личности. Той личности, которую он давно считал усмирённой.
Весь день он меня игнорировал. Со свекровью они вдвоём ходили по магазинам, водили детей в кино. Меня не позвали. Я была в опале. И мне было… легко. Я использовала это время. Сделала ещё один фриланс-заказ. Положила на виртуальную карту ещё восемьсот рублей. Потом села и посчитала. За две недели мне удалось скопить почти семь тысяч. Смешные деньги. На них не снять квартиру. Не начать жизнь.
Но на них можно уехать. Куда-нибудь. На время.
Вечером они вернулись. Дети, накормленные фастфудом, были перевозбуждены. Артём нёс какую-то дорогую машинку. Милана — новую куклу. Они не бросились ко мне, как обычно. Продолжали обсуждать с бабушкой мультик. У меня сжалось сердце. Но я поймала взгляд Артёма. Он быстро, тайком, подмигнул мне. И показал большой палец, спрятав руку за спину. Мой мальчик. Он играл в их игру, но был в моей команде.
Свекровь уезжала в воскресенье вечером. Перед отъездом у нас состоялся «финальный разговор». Уже без Тараса — он поехал заправлять машину.
— Ну что, Яночка, одумалась? — спросила Антонина Григорьевна, завязывая платок.
— О чём?
— Не делай вид. Ты вела себя недостойно. Мужу — смеяться в лицо! Да я бы своего на колени поставила за такое!
Её лицо исказилось злобой. Вдруг я поняла: она ненавидит меня не потому, что я плохая. А потому, что я — живое напоминание о той женщине, которая у неё не получилась. О той, что позволила себя сломать. А я — нет. Ещё нет.
— Я всё поняла, — сказала я спокойно.
Она посмотрела на меня с подозрением, но, видимо, решила, что это капитуляция.
— Вот и хорошо. Цени, что есть такой муж. Кормилец. Красавец. Другие на его месте давно бы налево посмотрели.
Она уехала. В доме воцарилась тишина. Тарас, проводив мать, уселся перед телевизором. Война, по его мнению, была выиграна. Бунт подавлен.
В понедельник утром, отправив детей, я не пошла домой. Я поехала в кафе. С ноутбуком. Искала уже не разовые заказы, а постоянную удалённую работу. Откликалась на всё, что хоть как-то было связано с текстами, администрированием соцсетей. К обеду у меня было три отказа. Одно приглашение на тестовое задание.
Я сидела над чашкой остывшего кофе и понимала, что время работает против меня. Накоплений хватит на неделю в самом дешёвом хостеле. И то если не есть. А дети… детей я не могу взять с собой в никуда. Суд оставит их с отцом, у которого есть дом, деньги, стабильность. А у меня — семь тысяч рублей на карте и диплом десятилетней давности.
Вернулась домой под вечер. Тарас был уже там. Стоял посреди гостиной и смотрел на мой ноутбук, который я в спешке забыла убрать в спальню.
— Это что? — спросил он ледяным тоном.
— Ноутбук.
— Я вижу. И что ты с ним делала?
— Искала информацию.
— Какую? — он приблизился. — Работу, Яна?
Я молчала.
— Ты что, серьёзно? После всего? Мама была права — у тебя в голове ветер. Ты думаешь, там, на воле, тебя кто-то ждёт? Тридцативосьмилетнюю разведёнку с двумя детьми и без опыта работы? — Он засмеялся. — Да ты неделю не протянешь! Приползёшь обратно на коленях. Но я уже не приму.
Он говорил это с такой уверенностью, с таким презрением, что его слова казались не оскорблением, а констатацией факта. И самая страшная часть меня с ним соглашалась.
— Сдай его, — кивнул он на ноутбук. — Или выбрось. Не понадобится. Твоё место здесь.
Он повернулся и пошёл на кухню, уверенный в моём послушании.
Я осталась стоять. Смотрела на экран ноутбука, где горело уведомление о новом письме. «Отклик на вакансию «Помощник редактора»…»
Я не сдала ноутбук. Спрятала его под матрас. А Тарас, видимо, решил, что его приказ выполнен. Он перестал следить. Зачем? Я же была сломлена. Я же всегда была сломлена.
Но именно в этот момент, когда он окончательно расслабился, я и действовала. Ночью, пока он спал, я вытаскивала ноут и работала. Делала тестовые задания. Писала. Училась. Днём я была прежней — тихой, покорной, выполняющей все его прихоти. А ночью — другой. Той, которая по крохам собирала своё будущее.
Через три дня пришёл ответ. Меня взяли на удалённую ставку помощником редактора в небольшой интернет-журнал о садоводстве. Зарплата — двадцать пять тысяч. Смешно. Нищенски. Но это была ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТЬ тысяч в месяц на моей карте. Моих. Не его.
В тот же день я пошла в сберкассу и сняла все семь тысяч наличными. Спрятала в кошелёк. Потом села в парке на лавочку и позвонила маме. Сказала всё. Без прикрас. Про платье. Про смех. Про работу.
Мама долго молчала. Потом сказала:
— Приезжай. Места мало, но потеснимся. Артём на диван, Милана с тобой. Прорвёмся.
В её голосе не было ни упрёка, ни торжества. Была усталость и решимость. Та самая, что держала её всю жизнь.
— Но это надолго, мам. Месяцы. Может, годы. Пока я не встану на ноги.
— Дочка, дом — он для того и есть, чтобы в него возвращались. Когда тяжело. Приезжай.
Я положила трубку и плакала. Плакала от облегчения. От стыда, что в тридцать восемь бегу к маме. От страха перед этой неизвестностью. Но больше всего — от благодарности. За то, что это «никуда» на самом деле было «куда-то».
Оставался последний шаг. Сказать. Или не сказать.
Я выбрала не говорить.
Утром в субботу, ровно через две недели после того, как он разорвал моё платье, Тарас уехал на рыбалку с друзьями. На весь день. Дети были дома.
Я подождала, пока его машина скроется за поворотом. Потом позвала Артёма и Милану.
— Дети, собираемся. Едем к бабушке.
— Надолго? — спросил Артём.
— Надолго.
— А папа?
— Папа останется тут. Он будет приезжать к вам в гости. Вы будете его видеть.
Я говорила максимально спокойно, но Артём смотрел на меня внимательно.
— Мы не вернёмся сюда жить?
— Нет.
Он кивнул. Ни слёз, ни истерик. Просто взял свою школьную сумку и начал складывать в неё тетради и любимые машинки. Милана, не до конца понимая, копировала брата, запихивая в свой рюкзак кукол.
Я не брала чемодан. Не брала даже сумку. Взяла три больших пакета из-под продуктов. В один сложила самое необходимое из детских вещей. Во второй — документы, ноутбук, зарядки, мои дипломы и несколько своих фотографий. В третий — свою одежду. Только самую старую, самую немодную. Ту, что куплена на мои деньги когда-то или просто не имеет ценности. Я не хотела ничего, что напоминало бы мне о жизни здесь. О жизни «жены Тараса».
Из его денег я взяла только те, что лежали в моём кошельке на «бытовые расходы» — около пяти тысяч. По закону — это общие деньги, нажитые в браке. Мне не было стыдно. Это была плата за шесть лет моего труда. За шесть лет унижений.
Мы вышли из квартиры в полдень. Я оставила ключи на тумбе в прихожей. Оставила обручальное кольцо рядом с ними. Блестящее, холодное. Оно так и не стало своим.
На двери я не оставила записки. Ничего. Он поймёт.
Мы сели на электричку. Дети у окна, я между ними. Когда поезд тронулся, Милана прижалась ко мне и уснула. Артём смотрел в окно на убегающие дома.
— Мам, а у бабушки будет интернет? Мне для школы нужно.
— Будет, сынок. Всё будет.
Я смотрела в то же окно и ждала, когда нахлынет паника. Ждала слёз, сожалений, страха. Но внутри было пусто и тихо. Как в доме после долгой вечеринки, когда гости разъехались, и остаётся только хрустальный звон тишины. И усталость.
Я не победила. Я не отсудила квартиру, не разорила его бизнес, не выставила на всеобщее обозрение его мерзость. Я не стала успешной бизнес-леди через полгода. У меня не появился новый, более богатый и любящий мужчина. Мой муж не приполз на коленях, не пожалел.
Я просто ушла. С двумя пакетами, с семью тысячами в кармане, с удалённой работой за двадцать пять тысяч. С двумя детьми на руках. Без планов, без гарантий, без блестящего будущего.
Я сбежала. Как загнанное животное из клетки, в которой его годами кормили, но били по ногам, когда оно пыталось встать.
И знаете что? Это тоже победа. Тихая, серая, без фанфар. Победа над страхом. Над привычкой быть вещью. Над иллюзией, что лучше плохая, но привычная жизнь, чем непонятная, но своя.
Поезд нёсся вперёд. Прочь от того дома, от той жизни, от той Яны. Я закрыла глаза. И впервые за много лет позволила себе просто дышать. Не думая о том, что нужно приготовить на ужин, что нужно погладить его рубашку, что нужно улыбаться, когда внутри пусто.
Просто дышать. И чувствовать, как поезд увозит меня. В никуда. В своё будущее. Каким бы оно ни было.
Это и есть свобода. Не когда у тебя всё есть. А когда у тебя ничего нет, но ты больше не принадлежишь тому, кто считал тебя своей собственностью.
Мы приехали вечером. Мама встретила нас на вокзале. Обняла крепко, ничего не спрашивая. Помогла донести пакеты. В её маленькой квартире пахло пирогами и детством.
Я уложила детей. Вышла на балкон. Маленький, старый, с покосившимися перилами. Вид на другие такие же хрущёвки, на сушащееся бельё, на кота на соседнем балконе.
Я достала телефон. Было три пропущенных звонка от Тараса. И сообщение: «ГДЕ ТЫ? ДЕТИ?».
Я не стала отвечать. Завтра. Завтра через юриста. Завтра начнётся война за алименты, за встречи с детьми, за свои права. Завтра будет страшно, тяжело, унизительно. Но это завтра.
А сегодня… Сегодня я стояла на балконе чужого, но своего дома. Смотрела на первый вечер своей новой жизни. И молчала. Просто молчала. И в этой тишине был целый мир. Мой мир. В котором я больше не «жена Тараса». Я — Яна. Просто Яна. И этого пока достаточно.
