Супа не было. Вернее, он был, но не в тарелке. Горячий, жирный, с кусками картошки и моркови. Он стекал с моих волос на новое платье, которое я выбирала три недели. Падал на только что вымытый пол. Капал с кончика носа.
В столовой стояла та тишина, которая звенит громче любого крика. Двенадцать человек — его родители, брат с женой, сестра с мужем, их взрослые дети — смотрели на меня. Никто не пошевелился. Никто не выдохнул.
А Артур стоял напротив, с пустой тарелкой в руке. Лицо красное, жилы на шее натянуты. Он только что произнёс тост за семейное благополучие. Поднял бокал. Улыбался. А потом вдруг взял свою тарелку и вывернул её над моей головой.
Я не плакала. Не закричала. Просто сидела, чувствуя, как горячая жидкость просачивается через ткань платья к коже. Где-то внутри что-то щёлкнуло. Нет, не щёлкнуло — это запрещённое слово. Просто отключилось. Как будто кто-то вынул батарейку.
Знаете, что самое страшное в публичном унижении? Не сам акт. А секунды после. Взгляды. Молчание. Оценка.
— Ну что застыла? — голос Артура прозвучал слишком громко в тишине. — Подтирай, пока не засохло. Всю жизнь за тобой убираю.
Его мать, Альбина Эдуардовна, крякнула. Не в мою защиту. Просто — звук. Его отец, Эдуард Семёнович, потупил взгляд в свою тарелку. Дети — мои племянники, пятнадцатилетний Глеб и тринадцатилетняя Яна — смотрели на меня широко раскрытыми глазами. В их взгляде был не ужас, а… интерес. Как в кино.
Я медленно, очень медленно встала. Стул заскрипел. Платье прилипло к телу. Я чувствовала, как по спине стекает томатный соус.
— Простите, — сказала я тихо, но чётко. — Мне нужно переодеться.
Повернулась и пошла. Не побежала. Не заплакала. Просто вышла из столовой, оставив за собой след из капель супа на полу. Шла по коридору, мимо фотографий, где мы улыбаемся — на свадьбе, на море, с детьми его сестры. Дошла до нашей спальни. Закрыла дверь.
И тогда только прислонилась к ней спиной. Руки дрожали. Я сжала их в кулаки. Вдох. Выдох. Вдох.
За дверью послышался смех. Сначала тихий, потом громче. Голос его сестры, Ларисы:
— Ну ты даёшь, Артур! Новое платье же!
— Сама виновата, — его голос, спокойный, довольный. — Вечно торчит в телефоне. В гости пришли, а она в соцсетях сидит. Надо внимание уделять семье.
Я посмотрела на себя в зеркало. Волосы слиплись. На лице — пятно от морковки. Новое платье, кремовое, кружевное, которое я купила на премию — испорчено безвозвратно. Тринадцать тысяч рублей. Тринадцать тысяч, которые я откладывала четыре месяца с зарплаты медсестры.
А ведь я не сидела в телефоне. Я показывала Глебу фотографии с последней олимпиады по биологии, где его команда заняла второе место. Он мне сам скинул их вчера. Артур это видел. Видел и решил, что я «торчу в соцсетях».
Я подошла к шкафу. Открыла. Достала старые джинсы и футболку. Переоделась. Скомкала испорченное платье. Вышла в ванную, смыла с себя суп. Вода была горячей, почти обжигающей. Я стояла под душем десять минут. Может, пятнадцать.
Когда вышла, завернувшись в полотенце, в спальне уже стоял Артур.
— Ну что, простила? — спросил он, улыбаясь. Та улыбка, которая раньше заставляла меня таять. Сейчас я увидела в ней только самодовольство.
Я молчала.
— Ладно, погорячился, — он махнул рукой. — Платье купим новое. Только не надо дуться при гостях. Иди, пирог уже несут.
— Я не пойду, — сказала я тихо.
Он перестал улыбаться.
— Что?
— Я сказала, не пойду. Ты меня публично унизил. Ты испортил мою вещь. Я не буду сидеть за одним столом с людьми, которые видели это и промолчали.
Он рассмеялся. Невесёлый смех.
— Ой, да ладно тебе! Шутка же была! Все поняли!
— Это не шутка, Артур. Это унижение. И мне не смешно.
Его лицо снова покраснело. Он сделал шаг вперёд.
— Ты сейчас встанешь и пойдёшь на кухню. Как ни в чём не бывало. Улыбнёшься. И забудешь эту ерунду. Поняла?
Я посмотрела ему прямо в глаза. Синие, красивые глаза. В которые я когда-то влюбилась с первого взгляда.
— Нет, — сказала я. — Не пойду.
Он замер. Видимо, такого сопротивления не ожидал. Обычно после таких выходок я плакала в ванной, потом выходила с опухшим лицом, извинялась перед гостями за «сцену» и доедала холодный ужин.
— Регина, — он сказал моё имя с угрозой. — Не заставляй меня.
Я повернулась к шкафу, начала доставать вещи. Не просто сменить одежду — я доставала сумку. Дорожную, которую мы брали в прошлом году в Сочи.
— Что ты делаешь? — его голос стал выше.
— Уезжаю.
Он схватил меня за руку. Сильно. На запястье сразу побелели пальцы.
— Ты никуда не уедешь. Успокойся. Сейчас выпей валерьянки и ляг.
Я вырвала руку. Впервые за семь лет брака.
— Не трогай меня.
В его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Миг. Потом снова ярость.
— Куда ты собралась? К маме? Она тебя на порог не пустит, сама знаешь. У неё новый муж, ей не до твоих истерик.
Он был прав. Мама жила в двухстах километрах, вышла замуж за военного пенсионера. В её уютной трёхкомнатной квартире мне не было места. Она сказала это прямо год назад: «Дочка, у каждого своя жизнь. Неси свой крест».
— Не к маме, — сказала я, бросая в сумку бельё, футболки, носки.
— Тогда куда? Денег у тебя нет. Подруг нет. Работаешь ты на скорой, там тебе жильё не дадут.
И это тоже была правда. Я работала медсестрой на скорой. Смена через трое суток. Зарплата — сорок тысяч. Из них тридцать уходило на общие нужды, хотя Артур зарабатывал в три раза больше менеджером в автосалоне. Но «содержать тунеядку не собираюсь» — его любимая фраза.
Я достала из шкафа коробку из-под обуви. Старую, потрёпанную. Артур знал про неё. Думал, там лежат мои «девичьи глупости» — письма от бывших, открытки, безделушки. Он как-то порылся в ней, посмеялся и забыл.
Я открыла коробку. Сверху действительно лежали старые фотографии и открытка от первой любви. А под ними — папка. И конверт.
— Что это? — спросил Артур, прищурившись.
Я открыла папку. Достала первый документ. Свидетельство о государственной регистрации права. На квартиру.
Его лицо стало бесцветным.
— Это… что?
— Квартира, — сказала я просто. — Моя квартира. Однокомнатная, на окраине. Но своя.
— Откуда? — он вырвал свидетельство из моих рук, вглядывался в текст, как будто надеялся, что это фальшивка. — Когда? На какие деньги?
— Бабушка Аня оставила. Моя бабушка по отцу. Она умерла три года назад. Помнишь, я ездила на похороны?
Он молчал, переворачивая бумагу.
— Она завещала её мне. Единственной внучке. Но была проблема — квартира в ипотеке, маленький остаток. Я три года платила по семь тысяч в месяц. Тайно. С моей зарплаты. Говорила, что отдаю долг подруге. Ты не интересовался.
Я взяла из его ослабевших пальцев документ.
— Месяц назад я выплатила последний платёж. На прошлой неделе получила выписку из ЕГРН. Квартира моя. Свободная. Никаких обременений.
В комнате стояла тишина. Из столовой доносился смех, звон посуды — родственники ели пирог, решив, что «сценка» закончилась.
— Ты… ты всё это время… — он не мог собрать слова. — Ты меня обманывала?
Я рассмеялась. Коротко, сухо.
— Да, Артур. Я тебя обманывала. Как и ты меня. Только мой обман — это квартира, в которую я могу уйти. А твой обман — это семь лет унижений под маской «шуток» и «заботы».
Я положила документы в сумку. Закрыла коробку. Поставила на место.
— Жена скрывает от мужа квартиру — это ужасно, да? А муж, который выливает на жену суп при гостях, называет её тунеядкой, проверяет телефон, контролирует каждую копейку — это норма?
Он молчал. Глаза бегали по комнате, как будто искали ответ на стенах.
— Я собираю вещи. Сегодня ночую в гостинице. Завтра оформляю документы на развод. Квартира — моя, ты на неё претендовать не можешь, это наследство. Согласия на развод я от тебя не жду — подаю в одностороннем порядке, основания есть. Публичное унижение, психологическое насилие. У меня есть свидетели.
Я кивнула в сторону столовой.
— Двенадцать человек.
Артур вдруг опустился на кровать. Как будто ноги его не держали.
— Регина… подожди. Я… я не хотел. Это была шутка, правда!
— Шутка, — повторила я. — Как шутка, когда ты вылил мой чай в раковину, потому что «я и так толстая». Как шутка, когда назвал меня дурой при моих коллегах. Как шутка, когда сказал твоей маме, что я не могу родить, хотя это у тебя проблемы со здоровьем, о которых знаю только я и врач.
Он побледнел ещё больше.
— Ты… ты не посмеешь рассказать…
— Посмею, — перебила я. — Если ты будешь чинить препятствия при разводе. Если попытаешься претендовать на моё имущество. Если будешь мне звонить или приходить. Тогда вся твоя родня, все коллеги и твой начальник узнают, почему у нас нет детей. И почему ты отказывался лечиться.
Я закончила собирать сумку. Замок щёлкнул громко, как выстрел.
— Семнадцать минут, Артур. Семнадцать минут назад ты вылил на меня суп. Сейчас ты сидишь на кровати и понимаешь, что проиграл.
Я взвалила сумку на плечо. Подошла к двери.
— Пирог, наверное, уже остыл. Но ты любишь холодный, правда?
И вышла из комнаты.
В коридоре столкнулась с Альбиной Эдуардовной. Она несла чайник.
— О, переоделась уже? — сказала она, оглядывая мой простой вид. — Иди, чай разолью. Артур где?
— В спальне, — ответила я. — Ему плохо.
Прошла мимо, вышла в прихожую. Надела куртку, кроссовки. Открыла входную дверь.
— Ты куда? — окликнула меня его сестра Лариса, выглянув из столовой с бокалом в руке.
— Уезжаю, — сказала я, не оборачиваясь.
— Надолго?
— Навсегда.
Дверь закрылась за мной с тихим щелчком.
На улице шёл дождь. Лёгкий, осенний. Я достала телефон, вызвала такси. Пока ждала, стояла под козырьком и смотрела на окна нашей квартиры на третьем этаже. В столовой горел свет. Там продолжался ужин. Без меня.
Такси приехало через семь минут. Я села на заднее сиденье, назвала адрес гостиницы «Восток» — недорогой, в двадцати минутах езды. Водитель тронулся.
Только тогда я позволила себе выдохнуть. Руки снова задрожали. Я сжала их, уставившись в темноту за окном. Не плакала. Слёз не было. Была пустота. И странное, щемящее чувство свободы, похожее на страх.
Знаете, что самое сложное после семнадцати минут унижения? Следующие семнадцать часов. Когда адреналин спадает, а реальность наваливается всей тяжестью.
В гостинице мне дали ключ от номера на втором этаже. Маленькая комната с одним окном, телевизором старого образца и запахом хлорки. Я бросила сумку, приняла душ — уже второй за вечер. Надела халат, села на кровать.
И тут пришла первая волна сомнений. А что, если я перегнула? А вдруг это действительно была шутка, а я всё разрушила? Может, нужно вернуться, поговорить спокойно?
Я взяла телефон. На экране — семь пропущенных вызовов от Артура. И три сообщения.
«Регина, вернись. Давай поговорим».
«Ты что, серьёзно? Из-за такой ерунды?»
«Ладно, я был неправ. Извини. Вернись домой».
Я положила телефон экраном вниз. Встала, подошла к окну. За ним — незнакомая улица, чужие огни. Я прожила в этом городе десять лет, но сейчас чувствовала себя как впервые приехавшей.
Мой телефон завибрировал снова. На этот раз — неизвестный номер. Я подняла трубку.
— Алло?
— Регина, это Лариса, — голос его сестры звучал взволнованно. — Ты где? Артур в истерике. Он всё рассказал. Про квартиру. Мама в обмороке чуть не упала.
— Что ты хочешь, Лариса? — спросила я устало.
— Вернись! Ну что ты устроила? Испортила всем вечер! У нас же семья собралась!
Я закрыла глаза.
— Меня публично унизили. Испортили мою вещь. Над моим унижением смеялись. Какая часть этого «испорченного вечера» касается меня?
— Ну ты же понимаешь, Артур — он импульсивный! Он всегда такой был! Но он же тебя любит!
Слово «любит» прозвучало как пощёчина.
— Хорошо, — сказала я тихо. — Передай ему. Если он любит меня, пусть завтра в десять утра будет у нотариуса на улице Гагарина, 15. Мы подпишем соглашение о разделе имущества и начнём оформлять развод. Если не придёт — я подам в суд без его согласия. Всё.
— Ты с ума сошла! — закричала Лариса. — Развод? Из-за какой-то тарелки супа?
— Не из-за тарелки, — поправила я. — Из-за семи лет тарелок. До свидания, Лариса.
Положила трубку. Заблокировала номер.
Лёгла на кровать, уставилась в потолок. Спать не хотелось. Мысли метались, как птицы в клетке. Квартира… развод… работа… Как я буду жить одна? Я же никогда не жила одна. Сначала родительский дом, потом общежитие, потом сразу замужество.
Я вспомнила день, когда познакомилась с Артуром. Мне было двадцать три, ему — двадцать шесть. Он приехал на скорой с другом, которого подранили в драке. Я обрабатывала рану. Он стоял рядом, шутил, чтобы друг не нервничал. Потом попросил мой номер. Через месяц сделал предложение. Говорил, что я самая красивая, самая добрая, что он будет беречь меня как зеницу ока.
А потом началось. Сначала мелкие замечания. «Ты же медсестра, должна лучше готовить». «Почему так одеваешься?». Потом контроль денег. Потом унижения при друзьях. Потом при родне.
И каждый раз — «я же люблю тебя», «я о тебе забочусь», «ты же сама понимаешь».
Я встала, подошла к сумке. Достала папку с документами на квартиру. Ключи. Обычные ключи, серебристые. Я держала их в руке три года, но ни разу не была в той квартире. Бабушка Аня купила её перед смертью, почти сразу умерла. Я приезжала только на похороны. Квартира оставалась пустой, я платила за неё, навещала раз в полгода, проветривала.
А что там сейчас? Мебель старая, бабушкина. Холодильник пустой. Пыль.
Я снова села на кровать. Первая ночь наступила — длинная, тревожная. Я не спала до пяти утра. Потом провалилась в короткий, беспокойный сон.
Разбудил стук в дверь в семь тридцать.
— Кто? — спросила я, вставая.
— Горничная, — женский голос. — Вам передача.
Я открыла дверь. Не горничная. Альбина Эдуардовна. В пальто, с сумкой в руках. Лицо осунувшееся, без косметики.
— Можно? — спросила она, не дожидаясь ответа, уже входя в номер.
Я отступила. Она оглядела комнату, поморщилась.
— Ужас какой. Как тут можно жить?
— Временно, — сказала я, завязывая пояс халата. — Что вы хотите?
Она повернулась ко мне. Глаза красные, видно, не спала.
— Регина. Я пришла поговорить. По-женски.
— Говорите.
Она села на единственный стул, я осталась стоять у кровати.
— Артур… он не спал всю ночь. Плакал. Я никогда не видела его таким. Он… он действительно тебя любит. Просто не умеет выражать чувства. Мужчины они такие… грубоватые.
Я молчала.
— Он готов извиниться. Публично. Соберём всех, он встанет на колени, если надо. Платье купим. Лучше. Шубку купим! — она сделала паузу, глядя на моё лицо. — Ну скажи что-нибудь!
— Вы знали, — сказала я тихо. — Вы знали, что у него проблемы со здоровьем. И что он мне запретил рассказывать вам. Но когда вы спрашивали про внуков, он говорил, что я бесплодна. И вы смотрели на меня с осуждением.
Она покраснела.
— Это… это другое. Он не хотел вас позорить!
— Меня? Его ложь позорила меня?
— Ну как же! Мужик, который не может… это же стыдно! А женщина — ну, с женщинами всегда проблемы!
Я рассмеялась. Горько, беззвучно.
— Альбина Эдуардовна. Вы пришли уговорить меня вернуться к человеку, который семь лет лгал о моём здоровье, унижал меня и вчера вылил на меня суп. И вы предлагаете шубку в качестве компенсации?
Она встала, глаза сверкнули.
— Ты себя слишком много возомнила, девочка! Квартирка у тебя какая-то на окраине, работа — медсестра, сорок лет на носу! Кто тебе ещё такой муж, как мой Артур, найдёт? Он красивый, деньги зарабатывает, машина у него! Ты думаешь, тебя кто-то захочет? Разведёнку, бездетную?
Я посмотрела на неё. На эту женщину, которую семь лет называла мамой. Которая учила меня, как правильно варить борщ для её сына. Которая говорила, что я не достойна его.
— Возможно, никто, — сказала я спокойно. — Но лучше одной, чем с вашим сыном. Всё.
Она задышала часто, губы задрожали.
— Ты… ты всё пожалеешь! Он найдёт себе молодую, красивую! А ты останешься одна в своей конуре! И когда будешь умирать в одиночестве, вспомнишь мои слова!
Развернулась, вышла, хлопнув дверью.
Я стояла посреди комнаты, слушая, как её шаги затихают в коридоре. Тело дрожало мелкой дрожью. Я подошла к раковине, умылась холодной водой. Посмотрела в зеркало. Тёмные круги под глазами. Морщинки у губ, которых не было три года назад.
«Сорок лет на носу». Мне было тридцать восемь. До сорока — два года. Да, не молоденькая. Не красавица. Медсестра. Разведёнка. Бездетная.
И свободная.
Я стала собираться. Оделась. Сложила вещи. В десять часов нужно быть у нотариуса.
В девять я вышла из гостиницы. Дождь кончился, но небо было серым, низким. Я позвонила такси, поехала на улицу Гагарина.
Нотариальная контора находилась в старом здании, на первом этаже. Я пришла за десять минут. Артура не было. Я села на стул в коридоре, ждала.
Десять ноль ноль. Десять пятнадцать. Десять тридцать.
В десять сорок пять я уже понимала — он не придёт. Значит, война. Суд, раздел имущества, нервы, время.
Я встала, подошла к двери нотариуса. Постучала.
— Войдите!
За столом сидела женщина лет пятидесяти, в очках. Увидев меня, улыбнулась.
— Здравствуйте. Чем могу помочь?
— Мне нужно составить соглашение о разделе имущества при разводе, — сказала я, садясь напротив.
— Супруг с вами?
— Нет. Он не пришёл.
Она кивнула, как будто такое видела часто.
— Тогда придётся через суд. У вас есть список совместного имущества?
Я достала из сумки листок, который составила ночью. Автомобиль — его, куплен до брака. Квартира, в которой мы жили — его, куплена до брака на деньги родителей. Мебель, техника — куплены в браке, но в основном на его деньги. Мои вещи — одежда, ноутбук старый, телефон.
— По сути, делить почти нечего, — сказала нотариус, просматривая список. — Вы претендуете на что-то?
Я подумала. Мебель? Нет, она мне не нужна, напоминания. Техника? Тоже его выбор. Деньги? У нас был общий счёт, но на нём обычно не больше тридцати тысяч, и то перед зарплатой.
— Нет, — сказала я. — Я ничего не хочу от него. Только развод.
Она посмотрела на меня через очки. Взгляд был умный, проницательный.
— Вы уверены? По закону вы имеете право на половину совместно нажитого. Даже если не работали официально, ведение домашнего хозяйства учитывается.
— Я работала, — сказала я. — Но деньги шли на общие нужды. Я не хочу его денег. Я хочу только, чтобы он оставил меня в покое.
Она вздохнула.
— Хорошо. Тогда я помогу вам составить заявление в суд. Основание — невозможность дальнейшего совместного проживания. У вас есть доказательства? Свидетели?
— Вчера было двенадцать свидетелей, когда он вылил на меня суп, — сказала я. — Но они его родственники. Вряд ли будут свидетельствовать против.
— Другие случаи?
Я рассказала. Про чай, вылитый в раковину. Про оскорбления при коллегах. Про ложь о бесплодии. Голос у меня дрожал, но я говорила.
Нотариус слушала, делая пометки. Потом отложила ручку.
— Вы можете подать заявление о психологическом насилии. Но это сложно доказать. Суды часто встают на сторону мужчин. Особенно если он обеспеченный, с хорошей работой, а вы… простите, с небольшой зарплатой и без собственного жилья до вчерашнего дня.
— У меня теперь есть жильё, — сказала я. — И работа. Я не буду просить алименты, мы детей не имеем. Просто развод.
— Хорошо, — она снова взялась за бумаги. — Я подготовлю документы. Подача в суд — через неделю, нужно время на оформление. Первое заседание — через месяц, если нет препятствий. Весь процесс — от трёх месяцев до года. Вы готовы?
Я кивнула.
— Да. Готова.
Она протянула мне бланки для заполнения. Я стала писать. Имя, фамилия, дата рождения. Дата брака. Причина развода. Рука не дрожала. Буквы выходили чёткими, ровными.
Когда закончила, отдала ей. Она проверила, заверила.
— Всё. Заявление готово. Подадите в канцелярию районного суда. Удачи вам.
— Спасибо.
Я вышла из конторы. На улице светило солнце, редкое осеннее солнце. Я достала телефон. Ни звонков, ни сообщений от Артура. Только уведомление из банка — на общий счёт поступила его зарплата. Сто двадцать тысяч. Ровно.
Я открыла приложение банка. У нас был общий счёт, но у каждого была своя карта. Я вошла в наш общий аккаунт — пароль я знала, он никогда его не менял. Перевела на свою карту пятнадцать тысяч. Половину от той суммы, что обычно уходила на продукты, коммуналку, бытовую химию за месяц. Не больше.
Потом удалила приложение. Заблокировала его номер. И пошла пешком до своей квартиры.
Она находилась в старом районе, в пятиэтажке «хрущёвке». Подъезд нуждался в ремонте, лифта не было. Моя квартира — на четвёртом этаже. Я поднялась, отворила дверь.
Внутри пахло пылью и старыми вещами. Бабушкина мебель: сервант, стенка, диван с выцвевшей обивкой. Ковёр на стене с оленями. Я прошла по комнатам. Однокомнатная, значит — комната, кухня, ванная, туалет. Окна выходили во двор.
Я открыла окно. Свежий воздух ворвался в комнату. Села на диван. Пыль поднялась облаком.
И тут наконец пришли слёзы. Тихие, без рыданий. Просто текли по лицу, оставляя солёные дорожки. Я плакала не из-за Артура. Не из-за потерянных семи лет. Я плакала из-за бабушки Ани, которая, умирая, подписала дарственную на меня. Которая сказала мне тогда: «Регинка, будь сильной. У тебя будет свой угол. Ни от кого не зависей».
А я три года скрывала этот угол. Стыдилась его. Боялась, что Артур узнает и отнимет. Или заставит продать. Или поселит там своих родственников.
Я встала, подошла к серванту. На полке стояла фотография бабушки. Чёрно-белая, молодая, в платье с бантом. Она смотрела на меня строго, но с любовью.
— Прости, бабуль, — прошептала я. — Теперь буду достойной.
Потом начала уборку. Вымыла полы, протёрла пыль, выбросила хлам. Ковёр с оленями сняла, свернула, отнесла на мусорку. Бабушкины вещи аккуратно сложила в коробки — решу позже, что с ними делать. Диван покрыла старым покрывалом.
К вечеру квартира преобразилась. Было чисто, пусто, но уже по-домашнему. Я сходила в ближайший магазин, купила продукты на день: хлеб, сыр, йогурты, чай. По дороге зашла в аптеку — купила снотворное на первое время. И валерьянки.
Вернувшись, приготовила себе ужин — бутерброды и чай. Села у окна, ела, смотрела, как во дворе играют дети. Им было лет по пять-шесть. Они кричали, смеялись, гоняли мяч.
Мой телефон завибрировал. Незнакомый номер. Я подняла трубку.
— Регина? Это Эдуард Семёнович.
Его отец. Тот, который вчера смотрел в тарелку.
— Здравствуйте.
— Я… я хотел извиниться, — сказал он, голос тихий, неуверенный. — За вчерашнее. И за Альбину. Она не права была.
Я молчала.
— Артур… он не плохой человек. Просто… я его таким воспитал. Меня отец бил, я сына не бил, но… кричал. Унижал. Думал, так мужчину делают. А получилось…
Он замолчал. Потом вздохнул.
— Ты права, что ушла. Ему нужно встряхнуться. Может, одумается. А может, и нет. Но ты… ты молодец. Что квартиру свою имеешь. Умная.
— Спасибо, — сказала я искренне.
— Если что… нужна будет помощь мужская — замок поменять, светильник повесить — звони. Я приеду. Тайно от них.
Я улыбнулась впервые за сутки.
— Спасибо, Эдуард Семёнович.
— Будь здорова, дочка.
Он положил трубку.
Я сидела у окна, держа в руках остывший чай. Закат окрашивал небо в розовые и сиреневые тона. Где-то там, в другом конце города, Артур, наверное, ужинал с роднёй. Обсуждал меня. Ругал. Или жалел. Или уже искал замену.
А я была здесь. Одна. В своей квартире. С пятнадцатью тысячами на карте и сорока в месяц зарплаты. С разводом впереди. С неизвестностью.
И это было страшно. Но это было моё. Настоящее. Без лжи, без унижений, без «шуток».
Я допила чай, помыла чашку. Приняла душ — уже третий за последние сутки. Надела пижаму, легла на диван. Включила телевизор — показывали старый фильм. Я смотрела, не вслушиваясь в слова.
Перед сном проверила телефон. Одно сообщение от коллеги по работе, Лены: «Рег, ты завтра на смену? Ты вчера не отвечала, всё хорошо?»
Я ответила: «Всё нормально. На смене буду. Расскажу».
Потом выключила свет. Легла в темноте, слушая звуки нового дома: скрип лифта (в соседнем подъезде), лай собаки, чьи-то шаги на лестнице.
И заснула. Крепко, без снов.
Наступило утро. Мой первый день новой жизни.
