Глава 23: Сделка
Стены районного суда были выкрашены в унылый, официальный бежевый цвет, а воздух пах пылью, старыми бумагами и человеческим напряжением. Предварительное слушание было коротким и до безобразия формальным, напоминая холодный, бездушный спектакль, где всю боль, страх и надежды двух людей свели к сухим пунктам искового заявления и статьям кодексов. Ислам пришёл не один — его сопровождал нанятый адвокат, напыщенный мужчина в дорогом, но безвкусном костюме, который с первого взгляда оценивающе и снисходительно окинул Зарему. Она же сидела рядом с Еленой Викторовной, и с каждой минутой дрожь в коленях, вызванная близостью бывшего мужа, сменялась всё более крепнущим, почти ледяным спокойствием. Они находились в одном зале, разделённые теперь не только пропастью личной ненависти и разочарования, но и всей неумолимой буквой закона, которая наконец-то работала на неё. Судья, уставшая женщина лет пятидесяти с отсутствующим взглядом и монотонным голосом, бегло просмотрела поданные материалы, едва поднимая глаза на фигуры перед собой.
«Итак, слушается гражданское дело по иску Заремы к Исламу о расторжении брака, разделе совместно нажитого имущества и определении места жительства несовершеннолетних детей. Есть ли у сторон возможность примирения?» — произнесла она заученную фразу.
«Нет, ваша честь, — чётко и ясно прозвучал профессиональный голос Елены Викторовны. — На стороне моей доверительницы имеются неопровержимые доказательства систематического психологического и физического насилия в семье, что полностью исключает возможность дальнейшего совместного проживания и ведения общего хозяйства».
Адвокат Ислама, предварительно крякнув, вступил в дело: «Мой доверитель также не видит перспектив для сохранения семьи и не против расторжения брака. Однако мы в корне оспариваем позицию истицы относительно раздела так называемого имущества в виде кредитного долга. Мой доверитель утверждает, что не был должным образом уведомлён о получении супругой данной суммы, не давал на это согласия и, как следствие, не получал от этих средств никакой материальной выгоды, а значит, долг не может быть признан совместным».
Судья, не меняя выражения лица, повернулась к Исламу: «Ответчик, вы подтверждаете свои показания и утверждаете, что совершенно не знали о намерении супруги взять кредит и о самом факте его получения?»
Ислам заметно помялся на своём стуле, и Зарема, внимательно наблюдая за ним, уловила в его глазах знакомую смесь паники и злости. Он оказался в ловушке собственной стратегии: с одной стороны, ему нужно было доказать полную свою неосведомлённость, чтобы попытаться скинуть с себя финансовую удавку, с другой — он не мог выглядеть полным дураком или человеком, абсолютно не контролирующим действия собственной жены, ведь это бросало тень и на его «стабильность» как отца и кормильца. «Я... то есть, я не знал точной суммы, конечно, — начал он, запинаясь. — Но... она как-то в разговоре обмолвилась, что хочет взять немного денег на ремонт... для семьи, для дома».
Судья слегка приподняла бровь, делая пометку в деле. «То есть, вы косвенно подтверждаете, что были в курсе намерения супруги привлечь заёмные средства и не выражали прямого возражения против их использования на нужды семьи?»
«Ну... в общем-то, да, я не был против... но я понятия не имел, что речь идёт о таких деньгах! Не о такой же сумме!» — уже почти выкрикнул Ислам, с отчаянием понимая, что его слова только загоняют его глубже в юридическую ловушку, расставленную не кем иным, как его собственной уверенностью в её покорности.
«Конкретная сумма — вопрос отдельный, подлежащий оценке в рамках раздела, — сухо отрезала судья. — Но сам факт вашей осведомлённости и отсутствия прямого запрета на целевой кредит для семьи суд фиксирует. Что касается сути спора: кредитный договор оформлен в период действующего брака. Денежные средства находятся на счёте заёмщика и, согласно представленным документам, не были потрачены на личные, противоречащие интересам семьи цели. В связи с этим, на данном этапе, оснований для отнесения данного долгового обязательства исключительно к заёмщику, то есть к истице, суд не усматривает. Долг предварительно признаётся совместным и подлежит разделу. Следующее заседание по существу спора, в том числе по вопросу о детях, назначается через месяц. За это время стороны вправе представить дополнительные доказательства».
Решение было промежуточным, техническим, но для Заремы оно прозвучало как первый громкий треск в монолитной стене его вседозволенности. Его первая, паническая попытка отвертеться — провалилась. Выйдя в пустынный, слабо освещённый коридор, она, стараясь не оборачиваться, быстро зашагала к выходу, но тяжёлые, знакомые шаги нагнали её почти сразу.
«Зарема. Стой. Надо поговорить. Без них», — прошипел Ислам, кивком головы указывая на адвокатов, которые о чём-то тихо совещались в стороне.
Елена Викторовна, уловив взгляд Заремы, едва заметно кивнула, дав понять, что останется на почтительном расстоянии, но в зоне видимости. Они отошли к большому, запылённому окну, выходившему на серый, унылый двор суда, заставленный старыми автомобилями.
Ислам заговорил первым, и в его голосе теперь не было прежней, привычной злости или высокомерия. Сквозь него прорывалась какая-то жалкая, отчаянная надежда, смешанная со страхом. «Зарема... слушай. Давай... давай закончим это по-хорошему. Без всего этого цирка. Мы разведёмся. Официально. Я... я не буду претендовать на детей. Вообще. Ты их забираешь. Полностью. Я даже... график встреч не буду навязывать. Только... — он сделал паузу, сглотнув, — только этот чёртов кредит... его нужно убрать. Аннулировать. Скажи в суде, что взяла его уже после нашего фактического расставания, что мы не жили вместе, или... или что я вообще ничего не знал. Я подпишу любые бумаги, какие скажешь. Алименты... я буду платить. Хорошие, выше прожиточного минимума. Честно».
Это была прямая, безоговорочная капитуляция. Он предлагал сделку, о которой она в самые тёмные ночи могла только мечтать: дети — её, без борьбы, в обмен на снятие с него финансовой удавки. Сердце Заремы сжалось от внезапной, болезненной надежды. Это был самый короткий и простой путь к цели. Но её разум, закалённый годами лжи, пустых обещаний и жестоких «уроков», тут же поднял тревогу. Она посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь найти в них хоть крупицу той искренности, на которую можно было бы опереться, но видела лишь животный, панический страх перед грузом в пять миллионов. Страх за своё благополучие, а не раскаяние.
«Почему я должна тебе верить, Ислам? — тихо, но очень чётко спросила она. — Ты давал слово. Много раз. «Больше никогда не подниму руку». «Изменюсь». «Будет лучше». И каждый раз это была ложь. Если я сейчас сниму с тебя этот долг, что помешает тебе через неделю, через месяц передумать? Найти нового, более хитрого адвоката, собрать новые справки и снова пойти в суд, чтобы забрать детей? У тебя есть дом. Официальная, высокая зарплата. А у меня? копеечная зарплата уборщицы. Без этого долга у меня в этой системе нет ни единого шанса против тебя. Нет. Долг остаётся. Это не месть, Ислам. Это моя единственная гарантия. Железобетонная».
Его лицо исказилось гримасой бессильной, свирепой ярости. Он шагнул вперёд, но она не отступила. «Так ты... ты своих же детей в заложниках держишь?! — выдохнул он, и его шёпот был страшнее крика. — Используешь их как щит, как разменную монету в своей больной игре?!»
«Я их защищаю, — холодно, почти механически произнесла она, повторяя мысль, которую вынашивала все эти месяцы. — Защищаю от тебя. И от этой системы, которая в первую очередь посмотрит на справки о доходах и квадратные метры, а не на синяки под глазами матери или страх в глазах ребёнка. Этот долг — мои квадратные метры, Ислам. Моя справка о доходах. Без него у меня нет никаких шансов выиграть у тебя в зале суда. А с ним — шансы есть, и судья сегодня это подтвердила. Так что нет. Никаких сделок. Ты хотел войны? Она у тебя есть. Воевать — так воевать до конца».
Он понял всё. Её свобода, безопасность и будущее детей имели для него чёткую, конкретную цену — пять миллионов рублей с процентами, висящие на его шее. Цена его избавления от неё, от этой «проблемы», оказалась неподъёмной. Он резко кивнул, отвернулся к окну, и в его потухшем на мгновение взгляде снова вспыхнула знакомая ненависть, но теперь приправленная холодным, стратегическим расчётом. «Я так и думал. Ну что ж... что ж, прекрасно. Тогда увидимся на следующем заседании. Посмотрим, что скажут органы опеки и попечительства, когда придут с проверкой в твою уютную «квартирку». И как они оценят твой «график работы» ночной уборщицы. Не думай, что всё уже решено. Я далеко не всё сказал».
Угроза была прозрачной и от этого ещё более мерзкой: он бросит все силы и ресурсы, чтобы очернить её в глазах суда и опеки, представить несостоятельной, нестабильной, живущей на грани нищеты матерью, которая не может дать детям достойного будущего. Война вступала в новую, грязную, бюрократическую фазу, где сражения будут вестись справками, актами и характеристиками. Но Зарема была готова. У неё было её досье, собранное по крупицам. И её адвокат, которая уже видела подобное сотни раз.
«О чём говорили?» — спокойно спросила Елена Викторовна, когда Ислам, не оглядываясь, зашагал прочь.
«Он сдаётся. Предлагал отдать детей в обмен на снятие долга», — так же спокойно ответила Зарема, удивляясь собственному хладнокровию.
Адвокат задумчиво покачала головой, поправляя папку с документами. «Интересный ход. Показательный. Но вы абсолютно правильно сделали, что отказались. Устные обещания, особенно в состоянии стресса и под давлением обстоятельств, в таких делах ровно ничего не стоят. Долг же — это реальный, материальный рычаг давления, который работает здесь и сейчас. Он связывает ему руки в финансовом плане и существенно снижает его «стабильность» в глазах суда. Теперь наша главная задача — подготовиться к визиту опеки. Нам срочно нужно найти вам приличное жильё. Не обязательно просторное, но обязательно — в нормальном районе, чистое, безопасное, с хорошими условиями для детей. Хотя бы однокомнатную квартиру. И, что критически важно, — устроиться на дневную работу. Или же подготовить железные доказательства, что ваша ночная работа никак не мешает заботе о детях, что у вас есть надёжная помощь на это время. На подготовку у нас есть месяц. Не день потерять».
Этот месяц превратился в бесконечную, лихорадочную гонку на пределе сил. Поиск жилья в сжатые сроки и с мизерным бюджетом казался невыполнимой задачей. Спасение пришло от Мадины: подруга, не задавая лишних вопросов, одолжила ей крупную сумму на первый взнос и залог за скромную, но чистенькую однушку на спокойной окраине города. С работой пришлось сложнее. Пришлось, стиснув зубы, снова идти к Ольге Петровне и, краснея от унижения, просить о переводе на дневные смены. Начальница бурчала, недовольно морщилась, но в итоге согласилась — зарплата стала ещё меньше, почти символической, но график теперь позволял быть дома каждый вечер, укладывать детей, проверять уроки у Ясина.
Когда она впервые переступила порог той самой снятой квартиры с двумя чемоданами детских вещей и парой своих коробок, её охватило странное, сложное чувство. Не радость, не эйфория победы, а глубочайшая, всепоглощающая усталость и тихая, осторожная, как дикое животное, надежда. Стеклянная клетка, в которой она томилась все эти годы, наконец дала трещину. И сквозь эту щель в её новую, пока ещё пустую и неуютную жизнь, пробивался холодный, колючий, но бесконечно драгоценный свет свободы. Это был её первый дом. Не его. Не их общий. Её. И её детей. И этот факт перевешивал все усталость, все страхи и все долги, которые ещё предстояло выплачивать.
---
Глава 24: Решение суда
Основное судебное заседание, которое должно было поставить окончательную точку в этой истории, длилось несколько мучительных часов, и каждый из них казался отдельной, маленькой вечностью. Воздух в переполненном зале был спёртым, густым, пропитанным смесью дешёвого одеколона, пота, нервного напряжения и беспристрастного формализма. Со стороны Ислама и его адвоката было предпринято настоящее наступление, попытка задавить массой бумаг и создать образ безупречного, добропорядочного семьянина, ставшего жертвой коварной и корыстной женщины.
Адвокат Ислама представил суду целую кипу безупречно оформленных справок: о стабильной, высокой зарплате на престижной должности, выписки из Росреестра о владении частным домом, восторженную характеристику с места работы, где Ислам описывался как ответственный, инициативный и крайне порядочный сотрудник. А затем, в качестве свидетеля со стороны ответчика, была вызвана Хадижа. Мать Ислама, избегая смотреть в сторону Заремы, вышла к судейскому столу. Голос её дрожал, но не от волнения, а от сдерживаемой ярости и праведного негодования. Она описывала свою невестку как неблагодарную, ленивую, нервную и склочную девчонку, которая «одурманила себя ненужными книжками, забросила детей и домашнее хозяйство, а потом, под влиянием дурных подруг, подстроила эту грязную, корыстную месть честному, работающему человеку, который её содержал и терпел все её выходки». Каждое её слово било точно в цель, пытаясь разбить тот образ ответственной матери, который пыталась создать Зарема.
Сердце Заремы бешено колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь, но внешне она сидела совершенно неподвижно, глядя прямо перед собой на резную спинку судейского кресла. Страх и горечь от этой публичной лжи сменялись волнами жгучего стыда, а затем — тем самым холодным, рациональным спокойствием, которое стало её главным оружием и щитом. Она ждала своего часа.
И тогда начала свою работу Елена Викторовна. Её выступление было образцом юридического мастерства — чётким, безжалостным, логичным, как хорошо отлаженный механизм. Она предъявляла суду документы не торопясь, один за другим, как опытный прокурор, выкладывающий на стол улики. Каждая бумага была ударом по построенной противником версии.
— Подлинный трудовой договор Заремы с печатью организации и подписью директора, где чёрным по белому был указан дневной график работы.
— Нотариально заверенный договор аренды квартиры и акт приёма-передачи, подтверждающий, что у детей есть крыша над головой.
— Подробное, положительное заключение участкового врача-педиатра о состоянии здоровья, физическом и психическом развитии Ясина и Лейлы, с отметкой об их ухоженности и хорошем уходе.
— И главный козырь — то самое «досье», собранное по крупицам. Адвокат не просто передала его суду. Она зачитывала отдельные, самые показательные выдержки ровным, бесстрастным, не терпящим возражений тоном: распечатки с датами и описаниями инцидентов, письменные показания Мадины о состоянии Заремы после избиений, скриншоты старых переписок в мессенджерах, где она косвенно, но узнаваемо жаловалась на давление и агрессию. Личная боль, унижение и страх превращались под её руками в неопровержимые судебные факты.
— И, наконец, финансовый отчет — официальная выписка из банка. В ней чёрным по белому значилось: сумма в 5 000 000 рублей была полностью погашена Заремой со своего счёта сразу после подачи искового заявления. Напротив же фамилии Ислама красовалась оставшаяся задолженность в 5 142 000 рублей с учётом уже набежавших процентов. Она молча положила эту выписку перед судьёй. Цифры говорили сами за себя.
«У вашего доверителя есть дополнительные возражения по существу раздела данного долгового обязательства?» — уточнила судья, обращаясь уже к адвокату Ислама.
Тот, чувствуя, что почва уходит из-под ног, попытался перейти в контратаку: «Да, ваша честь! Мой доверитель настаивает на том, что действия истицы представляют собой не что иное, как злонамеренное злоупотребление правом! Она намеренно, с целью причинения материального ущерба, ввела доверчивого супруга в заблуждение, скрыла от него истинные масштабы кредита!»
Елена Викторовна парировала без единой эмоции, как будто отбивала заученный удар: «Уважаемый суд, утверждения противоположной стороны голословны и не подтверждены ни единым доказательством. Более того, они опровергаются самим ответчиком, который на предварительном слушании прямо подтвердил, что знал о намерении истицы привлечь заёмные средства для нужд семьи. Целевое назначение кредита, указанное в договоре — «ремонт, образование детей» — также говорит само за себя. Истица действовала в интересах семьи, на что у неё было, как мы выяснили, косвенное согласие супруга. Тот факт, что впоследствии брак распался по вине ответчика, не отменяет изначальных благих намерений истицы. Более того, она, в отличие от ответчика, уже продемонстрировала высочайшую степень ответственности, погасив свою часть долга добровольно и в полном объёме, чем существенно снизила финансовую нагрузку на семью в целом. Ответчик же, как мы видим, не предпринял ни одной попытки к погашению своей доли, что красноречиво говорит о его реальном отношении к семейным обязательствам».
После этого слово было предоставлено представителю органов опеки, которая представила свой акт обследования условий жизни ребёнка по обоим адресам. В акте, составленном по месту жительства Заремы, значилось: «Жилое помещение соответствует санитарным и техническим нормам, оборудовано необходимой мебелью, имеются продукты питания, детские вещи в хорошем состоянии, созданы условия для занятий и отдыха несовершеннолетних. Претензий к условиям содержания детей не выявлено». Про дом Ислама было сказано суше: «Жилое помещение благоустроенное, материальные условия удовлетворительные». Ни слова о психологической обстановке. Но и этого было достаточно.
Наконец, судья удалилась в совещательную комнату. Эти сорок минут стали самыми долгими, выматывающими и пугающими в жизни Заремы. Она сидела на жёсткой деревянной скамье, сжимая руки так, что ногти глубоко впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. Она думала о Ясине и Лейле, которых на время заседания оставила с Мадиной. Думала о том, как они играют, совершенно не подозревая, что в этот самый момент решается их судьба. Ислам сидел напротив, нервно постукивая ногой об пол, его лицо покрыла мертвенная, землистая бледность. Исход висел на волоске. Суд мог, опираясь на формальные признаки «стабильности» Ислама, счесть её действия с кредитом злонамеренными, оставить весь долг на ней и, несмотря на все доказательства насилия, отдать детей «более обеспеченному и социально-устроенному» отцу. Всё могло рухнуть в одно мгновение.
Когда судья вернулась в зал и заняла своё место, в наступившей тишине был слышен только скреп её папки. Монотонный, намеренно лишённый всяких эмоций голос начал зачитывать резолютивную часть решения. Зарема ловила каждое слово, но они сначала сливались в сплошной, невнятный гул, как радиопомехи. «...Брак между сторонами расторгнуть... Совместно нажитое имущество, представленное денежным обязательством перед банком... подлежит разделу в равных долях... Поскольку истицей добровольно погашена часть долга в размере 5 000 000 рублей... оставшаяся задолженность... признаётся общим долгом супругов и подлежит выплате ответчиком...»
Потом наступила та самая часть, ради которой она затеяла всю эту опасную, отчаянную игру, поставив на кон всё, включая своё душевное спокойствие. Судья, откашлявшись, продолжила, и её голос наконец обрёл для Заремы кристальную ясность: «Что касается определения места жительства несовершеннолетних детей Ясина и Лейлы... Суд, всесторонне оценив представленные сторонами доказательства, принимает во внимание следующие установленные обстоятельства: наличие у матери, истицы, стабильного, хотя и невысокого, официального дохода и арендованного, но отвечающего всем требованиям жилого помещения; полное отсутствие у истицы после произведённого раздела каких-либо непогашенных финансовых обязательств; наличие у отца, ответчика, значительной, непогашенной кредитной задолженности, что, по мнению суда, ставит под сомнение его финансовую стабильность в среднесрочной перспективе и может негативно сказаться на уровне обеспечения детей; а также — представленные суду и принятые им во внимание доказательства фактов психологического давления и применения физического насилия со стороны отца в отношении матери, что является важным фактором при оценке морально-психологического климата, который может быть создан для несовершеннолетних... Кроме того, суд учитывает заключение органа опеки и попечительства, которое, посетив места проживания обоих родителей, не выявило препятствий для проживания детей с матерью, отметив удовлетворительные условия их содержания... На основании изложенного, руководствуясь статьями 21, 24, 65 Семейного кодекса РФ... суд РЕШИЛ: определить место жительства несовершеннолетних детей... с матерью, Заремой... Взыскать с ответчика в пользу истицы алименты...»
Дальше она почти не слышала. В ушах стоял оглушительный, непрекращающийся звон, полностью перекрывающий слова о конкретных процентах от дохода, порядке общения и прочих технических деталях. Сквозь этот звон пробивались и бились в висках, как набат, всего два слова: «...с матерью...». Они звучали в её голове снова и снова, смывая одним мощным приливом всё накопленное за месяцы напряжение, всю горечь, весь животный страх. Это была не эйфория, а скорее чувство глубочайшего, почти физического облегчения, как если бы с её плеч сняли неподъёмную каменную глыбу. Она выиграла. Официально. Юридически. Бесспорно. Дети — её. Долг, как и было задумано, — его. Свобода — её. И это была свобода, выстраданная и оплаченная самой высокой ценой.
Со стороны Ислама раздался приглушённый, хриплый, почти нечеловеческий звук — не крик, а скорее стон ярости и бессилия. Он вскочил с места так резко, что его стул с грохотом опрокинулся на пол. Его адвокат, побледнев, попытался усадить его обратно, хватая за рукав пиджака. Но Ислам вырвался. Он стоял, тыча пальцем в сторону Заремы, его лицо было искривлено немой, беспомощной, абсолютной ненавистью. Он не кричал, он просто смотрел на неё, и в его взгляде горело осознание полного, тотального поражения. Его мир — мир, где он был хозяином, судьёй и палачом, где слово «нет» не имело к нему отношения, — этот мир рухнул и рассыпался в прах под холодным, неумолимым весом судебного решения, напечатанного на дешёвой бумаге.
Елена Викторовна, не теряя ни секунды, тихо, но очень твёрдо взяла её под локоть и буквально вывела из зала, пока Ислам не опомнился и не попытался устроить сцену. В прохладном, пустом коридоре адвокат на мгновение обняла её за плечи, и в её обычно строгих глазах мелькнуло что-то похожее на усталое удовлетворение. «Поздравляю. Вы проделали огромный путь. Вы всё сделали правильно и максимально грамотно. Теперь техническая часть: получим на руки заверенный исполнительный лист. И будьте готовы психологически — он не отдаст детей просто так, по первому требованию. Скорее всего, будет саботировать, может попытаться спрятать их у родственников, не открывать дверь. Как только решение вступит в силу, если он не выполнит его добровольно, сразу же пишем заявление приставам. Будем работать через них».
Зарема кивала, автоматически, её пальцы судорожно сжимали стопку бумаг, наверху которой лежала копия решения суда. Эта бумага была неожиданно тяжёлой, плотной, как каменная плита. Это был не просто пропуск в новую жизнь. Это был трофей, добытый в жестокой битве, купленный ценой гигантского, немыслимого риска, десяти миллионов виртуальных рублей и изрядного куска её собственной, навсегда изменившейся души. Но он был куплен. Она выстояла. Она не сломалась. Она переиграла его в его же любимом поле — поле силы, расчёта и безжалостности.
Но, бросив последний взгляд на массивную, захлопнувшуюся дверь зала суда, за которой оставалось бушевавшее, непобеждённое, а лишь временно оттеснённое её прошлое, она отчётливо, до мурашек, понимала: битва в зале суда, за столом с гербовой печатью, была окончена. Война же за реальную, повседневную жизнь и спокойствие её детей только-только входила в свою новую, возможно, ещё более изматывающую и грязную фазу. Судья вынесла решение. Но заставить того, кто всегда считал себя выше любых правил и законов, подчиниться чужой воле, пусть даже выраженной в судебном акте, — это была задача совершенно иного порядка, на пределе сил, нервов и терпения. И она, Зарема, должна была быть к этому готова. Всегда. Теперь это была её новая, пожизненная обязанность — быть сильной. Не для мести, а для защиты.