На девятый день после похорон Антонины Петровны в старой сталинке на Ленинском собрались немногочисленные родственники. Высокие потолки, обои в цветочек, которые помнили ещё Брежнева, тяжёлый буфет с хрустальными рюмками. Елена расставляла на столе кутью и блины, когда в прихожей хлопнула дверь.
— Тётя Лен, я тут! — раздался голос Паши, и через секунду племянник уже топал по коридору в ботинках.
Павел, сын покойной сестры Натальи, всегда появлялся так — шумно, уверенно. Двадцать семь лет, менеджер по продажам, кредитная иномарка под окном и вечные разговоры о «перспективных проектах».
— Народ, всем привет, — он обвёл взглядом собравшихся. — Бабуля молодец была, царствие небесное, но жизнь продолжается, правильно?
Потом отошёл к окну и достал телефон:
— Да, Серёг, я перезвоню... Нет, на поминках... Слушай, тут центр, потолки три метра, я прикинул — минимум двенадцать лямов... Ага, позже.
Соседка Зинаида Ивановна поперхнулась киселём. Елена промолчала — не при людях же. За пятьдесят четыре года жизни и двадцать лет работы старшей медсестрой в неврологии она научилась не тратить слова впустую.
После ухода гостей Паша плюхнулся на диван:
— Тётя Лен, надо поговорить. Я всё посчитал. Хата стоит двенадцать миллионов. Нас двое наследников. Мне нужно шесть. Срочно. Бизнес горит.
— Паша...
— Подожди. Два варианта. Продаём всю квартиру и делим. Или берёшь ипотеку и выкупаешь мою долю.
— Но документы...
— Тётя Лен, — он поднял руку. — Я законы знаю. Первая очередь наследников — дети. Мама умерла — её доля мне. Наследование по представлению. В интернете прочитал.
Елена села напротив:
— Ты хоть знаешь, какие у бабушки были документы на квартиру?
— Какая разница? Собственность есть собственность.
— Квартира не приватизирована.
Паша моргнул:
— В смысле?
— В прямом. Муниципальное жильё. Принадлежит городу.
— Девяностые закончились тридцать лет назад! Все давно приватизировали. Бабка что, совсем того была?
Внутри что-то сжалось. «Того была». Про мать так, про женщину, которая пятнадцать лет боролась с деменцией.
— Мама была в уме, когда принимала решение. В девяностых насмотрелась на чёрных риелторов. Соседку с третьего этажа помнишь? Нет, ты маленький был. Её старики приватизировали квартиру, через полгода их нашли в области, в каком-то доме престарелых. Квартира уже на других была.
— Сейчас не девяностые.
— Мама считала: пока квартира государственная — никто не тронет. А бумажка о собственности — приговор.
Паша прошёлся по комнате:
— Ладно, лирика. Приватизация бесплатная, срок не ограничен, оформим и...
— Паша. Чтобы приватизировать, нужно согласие всех прописанных. Нас двое.
— Отлично! Я согласен, ты согласна...
— Я не согласна.
— Что?
— Не хочу приватизировать.
Он стоял, как на неизвестном языке с ним заговорили.
— Тут МИЛЛИОНЫ. А ты хочешь сидеть в музее совка?
— Хочу спокойно жить в квартире, где прожила всю жизнь.
— Ты не забывай, что я тут тоже прописан. Бабушка меня десять лет назад прописала. И я имею право здесь жить. И буду. И достану тебя.
Хлопнул дверью так, что звякнул хрусталь в буфете.
Елена убирала со стола и думала о матери.
Антонина Петровна получила квартиру в семьдесят восьмом — НИИ заселял новый дом. Своя трёхкомнатная, с видом на проспект, паркет. Тогда это было чудом.
Елена родилась здесь. И Наталья, младшая сестра. Потом Наталья вышла замуж, уехала в Тверь, родила Пашу, развелась, снова вышла замуж... Умерла пять лет назад, от инсульта, в сорок семь.
А Елена так и жила с матерью. Сначала удобно — работа рядом, мама борщи варит. Потом необходимо — деменция.
Пятнадцать лет. Иногда мама была почти прежней. Иногда не узнавала дочь. Иногда выходила на балкон в ночнушке позвать соседку, умершую двадцать лет назад.
Лет восемь назад Елена пробовала уговорить:
— Мама, давай приватизируем.
— Нет. Мой ордер — государственная защита. Частная собственность — крючок для мошенников. По телевизору каждый день показывают, как бабок из квартир выкидывают.
— Ты смотришь криминальные новости...
— Умру — делай что хочешь. Пока жива — квартира будет государственная.
Потом, когда деменция усилилась, нотариус отказался заверять согласие. Так и вышло: Елена прожила всю жизнь в квартире, которая ей не принадлежала.
Паша объявился через неделю. С чемоданом.
— Поживу тут. Имею право, прописан.
Формально прав — выгнать не могла.
Занял бабушкину комнату. Самую большую, с двумя окнами.
— Это надо всё выкинуть, — оглядывал полки с книгами. — Хлам советский.
В тот же вечер вынес на лестницу три коробки. Маркс, Ленин, энциклопедии, подшивки «Науки и жизни».
— Павел, это библиотека мамы.
— Макулатура. Кому сейчас нужен Ленин?
— Поставь обратно.
— С чего бы?
— Это мамины вещи. Она мне их читала маленькой. Я ей — когда болела.
Что-то в голосе подействовало. Поморщился, но занёс.
— Пусть пока. Всё равно выкинем, когда продавать будем.
Следующие дни — испытание. Паша вёл себя хозяином.
Музыка в десять вечера. Друзья-менеджеры ходили в ботинках по паркету:
— Стену снесём — опенспейс. Сразу плюс миллион.
— Тут джакузи. Инстаграм взорвём.
Елена пила валерьянку на кухне.
Однажды вечером Паша подсел:
— Давай по-хорошему. Мне деньги позарез.
— Зачем?
— Бизнес-проект. Франшиза перспективная. Шесть миллионов — и я в деле.
— А если не получится?
— Получится.
— Машину в кредит взял?
— Ну да.
— Квартиру снимаешь?
— Пока да. Потому и говорю — нужны деньги вылезти. С квартирой решу, тут сяду.
— А Лика?
— Она знает. Мы в отпуск собираемся, на Мальдивы. Уже забронировал.
Внутри поднялась жалость, перемешанная с раздражением. Племянник потратил деньги, которых не существовало. Влез в долги под «наследство». Запланировал жизнь, которой не будет.
— Паша, ты документы видел?
— Приватизируем и вперёд.
— Я десять раз сказала: не буду.
— Посмотрим.
Через два дня новый перл:
— Даю неделю. Или соглашаешься на приватизацию, или продаю свою долю.
— Какую долю?
— Прописан — имею право на жилплощадь. Продам цыганам. Приезжают толпой, селятся — и жизнь превращается в ад. Сама сбежишь.
Елена слышала такие истории — коллега рассказывала.
— Серьёзно?
— Абсолютно. Неделя, тётя Лен.
На работе коллега Тамара заметила:
— Лен, ты чего? Племянник?
— Угрожает, что продаст «долю» бандитам.
— Квартира какая?
— Муниципальная.
— Так ему нечего продавать! Муниципальное не делится. Он может прописку выписать, а продать ничего не может. Сходи к юристу.
В консультации молодая женщина в строгом костюме листала документы:
— Всё понятно. Племянник заблуждается.
— То есть?
— Квартира муниципальная, принадлежит городу. Вы наниматели. Наследовать нечего.
— Но он говорит — приватизирует долю...
— Не бывает «доли» в приватизации. Вся квартира целиком, с согласия всех прописанных. Вы против — приватизации не будет.
— А прописку продать?
— Невозможно. Прописка — не актив. Нельзя продать, подарить, передать.
— А истории про бандитов, которые долю покупают и выживают...
— Это про приватизированное. Когда в собственности — долю можно продать. У вас городская. Племянник может только жить — пока прописан. И платить коммуналку.
Гора свалилась с плеч.
Ровно через неделю Паша привёл незнакомую женщину. Лет пятидесяти, деловой костюм, планшет.
— Тётя Лен, это Лариса Дмитриевна. Риелтор. Оформляем мою долю.
Лариса профессионально улыбнулась:
— Центр, сталинка, высокие потолки... Перспективно.
— Двенадцать миллионов минимум, — сиял Паша. — Половина — шесть.
— Для начала документы. Выписка из ЕГРН, свидетельство...
— Тётя Лен, неси.
Елена вышла, вернулась с папкой. Лариса открыла. Листала. Лицо менялось — от интереса к недоумению.
— Павел. Это ордер.
— И что?
— И договор социального найма.
— Ну. И?
Закрыла папку.
— Молодой человек. Квартира муниципальная. Не в собственности. Принадлежит городу.
— Но мы приватизируем и...
— Только с согласия всех прописанных.
Посмотрела на Елену:
— Вы согласны?
— Нет.
— Приватизации не будет.
— Я тут прописан! — Паша замахал руками. — Хочу приватизировать свою долю!
— Не бывает «своей доли». Квартира целиком. С согласия всех.
— Продам прописку!
Лариса посмотрела долго:
— Прописку нельзя продать. Это не актив. Продавать можно только то, что принадлежит. Вам не принадлежит ничего.
— Но я наследник! Бабушка умерла, я внук...
— В наследственную массу входит только то, что принадлежало наследодателю. Бабушке принадлежали вещи — мебель, посуда. Квартира не принадлежала. Она была нанимателем.
Паша сел. Медленно, как выпустили воздух.
Лариса оставила визитку:
— Если передумаете — звоните. Только с согласия обоих.
Вышла.
Тишина звенела.
— Ты знала, — голос Паши глухой. — С самого начала.
— Десять раз говорила. Ты не слушал.
— Должна была объяснить!
— Объясняла. Ты перебивал, говорил — сам законы знаешь.
Вскочил:
— Бабка виновата! Специально не приватизировала!
— Не смей так о маме.
— Она меня обворовала! Шесть миллионов!
— Ты ничего не должен был получить. Квартира принадлежит городу. Тебя прописали десять лет назад для работы в Москве. Ты здесь ни дня не жил.
Метался:
— Мне деньги нужны! Кредиты! Франшиза! Уже договорился!
— Какие долги?
— Какая разница?
— Интересно.
Буркнул:
— Машина — четыреста тысяч. Микрозаём — сто пятьдесят. Путёвка — двести. Франшиза, залог...
— Микрозаём?
— Под наследство. Быстро выдали.
Елена закрыла глаза. Микрозаём под наследство, которого не существует.
— Какой процент?
— Не помню.
— Микрозаймы — двести-триста процентов годовых.
— Не учи жить! Временные трудности! Вернул бы с продажи! Ты виновата! И твоя мать!
— Уходи.
— Не имеешь права!
— Прописан. Но жить не заставляю. К девушке вернись. Или снимай квартиру. Здесь нечего делать.
— Буду назло!
— Тогда по правилам.
Следующие дни Елена методично устанавливала порядок.
Разделение счетов через МФЦ. Теперь у каждого квитанция. Прописан — плати коммуналку. Пять тысяч минимум.
График уборки. По чётным — Паша, по нечётным — Елена. Не убрал — фото в управляющую компанию.
Режим тишины. После одиннадцати никакой музыки. Нарушил — полиция, штраф.
Гости — по согласованию.
Курение — на балконе.
— Совсем двинулась? — орал Паша.
— Коммунальная квартира фактически. Разные комнаты, общие места. Хочу по закону.
— Я тебя...
— Что? Ударишь — полиция. Оскорбишь — диктофон, суд. Испортишь — фотофиксация.
Стоял, смотрел.
— Как робот. Чувства есть?
— Есть. Но руководствуюсь законом. Как ты хотел, когда собирался продать несуществующую долю.
Прошла неделя.
Паша пытался «назло» — не выходило. Убирать не привык. Готовить не умел. Коммуналку не хотел платить.
И деньги... Работа приносила мало, кредиты съедали половину. Лика звонила про Мальдивы — нечего ответить.
Как-то вечером появился на кухне:
— Может, договоримся? Мне бы хоть два миллиона. Одну комнату продали бы...
— Комнату в муниципальной продать нельзя.
— Если приватизируем...
— Сядь. Послушай. Допустим, соглашусь. Квартира станет нашей в долях. Ты получишь право продать половину. Знаешь, кто покупает доли?
— Люди.
— Рейдеры. Покупают за копейки, подселяются, создают невыносимые условия, пока не продашь свою часть тоже за копейки.
Молчал.
— Пятьдесят четыре года живу здесь. Мать умерла. Не хочу, чтобы въехали бандиты и выкурили на улицу.
— Я не бандит...
— Нет. Но хотел продать долю. Сам сказал — цыганам. Готов был подселить чужих людей, чтобы получить деньги.
Смотрел в стол:
— Не думал...
— Вообще не думал. Считал деньги, которых нет. Брал кредиты под наследство, которого нет. Обещал девушке Мальдивы на деньги, которые никто не давал.
— Что делать?
— Понятия не имею. Твоя жизнь. Но приватизации не будет.
На следующий день Паша не вышел из комнаты. Разговаривал по телефону — громко, потом тише, шёпотом. Ругался. Объяснял.
К вечеру вышел бледный:
— Франшиза отменяется. Партнёр нашёл другого.
— Жаль.
— Серьёзно?
— Ты племянник. Сын сестры. Не хочу, чтобы плохо.
Сел на стул:
— Лика звонила. Надоело ждать. Если не могу обеспечить — пусть ищу попроще.
Елена налила чаю:
— Мама говорила: не бывает лёгких денег. Только работа. И терпение.
— Бабушка из другого времени.
— Может. Но прожила восемьдесят два года, вырастила двух дочерей, никому не должна. И эту квартиру — муниципальную, не свою — сохранила. Для меня.
— Тебе хорошо. Есть где жить.
— А ты думал — достаточно прописаться, и квартира твоя?
Не ответил.
Ещё через неделю собрал вещи.
— Уезжаю. К другу. Выписывай меня.
— Уверен?
— Толку от прописки... Московская регистрация... Работу с региональной найду. Платить пять тысяч за воздух — дураков нет.
Постоял:
— Ты была права.
— В чём?
— Бабка не дура. Знала, что делала. Не приватизировала — и ты в безопасности. Никто не выкинет. Не продаст долю. Не подселит бандитов.
— Да.
— Жалко, что мне ничего.
Открыл дверь:
— Бывай. Может, на День Победы заеду.
— Буду рада.
Вышел. Дверь закрылась.
Вечером Елена сидела в комнате матери. Книги на полках — так и не разобрала. Портрет над комодом — чёрно-белый, молодая, в инженерской форме.
— Спасибо, мама. Твой ордер оказался надёжнее любой собственности.
Достала рюмку и графин с вишнёвой наливкой — мама делала три года назад.
— За тебя. И за твой ордер.
Выпила.
На тумбочке лежали Пашины ключи. Положила в ящик буфета, к старым пуговицам и бабушкиным очкам.
Пусть лежат. Мало ли.
Квартира была тихой. Впервые за недели — по-настоящему.
Подошла к окну. Проспект жил своей жизнью — огни, светофоры, прохожие. Восьмидесятилетний дом стоял крепко.
Муниципальная квартира. Городская. Не её.
Но — её.