Галина Петровна стояла на пороге нашей квартиры с трёхлитровой банкой соленых помидоров в руках, и вид у неё был такой, словно она держала не консервацию, а гранату с выдернутой чекой. Рядом, переминаясь с ноги на ногу и виновато теребя ручку дешёвой сумки из кожзама, маячила золовка Даша.
Улыбка свекрови напоминала оскал акулы, которая вежливо ведёт беседу и интересуется, как у вас дела, но уже решила, с чего начнёт обед.
— Оленька, мы к вам с гостинцами!
— Не ждали? А мы вот решили: чего дома сидеть, когда у родного сына квартира в центре.
Я посторонилась, пропуская процессию внутрь. Володя, мой муж, выглянул из кабинета. Его лицо, до этого расслабленное предстоящим выходным, мгновенно приобрело выражение спартанца, увидевшего персидскую армаду.
— Мама? Даша? — он вопросительно поднял бровь. — Что-то случилось? Или вы решили проверить, не завелись ли у нас деньги?
— Ой, ну какой ты язва, Володька! — Галина Петровна по-хозяйски прошла на кухню, с грохотом водрузив банку на мой полированный стол. Рассол в банке был мутным, как будущее Дашиного брака. — Мы просто соскучились. Да и дело есть. Семейное.
Слово «семейное» в лексиконе Галины Петровны обычно означало, что сейчас у кого-то изымут ресурсы в пользу «самых нуждающихся». А нуждающейся в этой семье всегда была Даша. Её муж, Петя, находился в вечном поиске себя, лежа на диване, а сама Даша работала «украшением коллектива» в какой-то бюджетной конторе за три копейки.
Мы сели пить чай. Я молча наблюдала, как свекровь сканирует кухню взглядом оценщика ломбарда.
— Хороший ремонт, — процедила она, ковыряя ложечкой мой фирменный чизкейк. — Дорогой, поди? А вот Дашенька наша обои уже третий год переклеить не может. Петя всё работу ищет, талантливый мальчик, но непризнанный. Тяжело им.
— Таланты нынче дороги, — спокойно заметила я, делая глоток кофе. — Может, Пете стоит поискать работу в сфере, где платят деньгами, а не признанием? Грузчики, например, всегда нужны.
Даша поперхнулась чаем. Галина Петровна метнула в меня взгляд, способный прожечь дыру в титановой обшивке.
— Ты, Оля, всё меряешь деньгами, — укоризненно покачала она головой, словно говорила с неразумным дитём. — А у людей душа тонкая. Кстати, о душе. И о теле. Вам тут в трёшке-то не страшно вдвоём? Эхо не пугает?
Я улыбнулась уголками губ. Началось. Артподготовка закончена, пошла пехота.
— Мы заполняем пустоту дорогим антиквариатом и взаимным уважением, Галина Петровна. Очень помогает от эха.
— Жируете. А родная сестра ютится в двушке с мамой и мужем-неудач... то есть, с творческой личностью. В общем, мы тут с Дашей подумали...
Она сделала паузу, ожидая барабанной дроби. Володя молча жевал бутерброд, глядя на мать.
— Мы решили, — торжественно продолжила свекровь, — что вам надо переехать.
На кухне стало так тихо, что даже холодильник перестал гудеть, видимо, тоже прислушиваясь к этому аттракциону неслыханной наглости.
— Куда? — сухо спросил Володя.
— Ну как куда? — Галина Петровна всплеснула руками. — Лето скоро! На дачу! У вас же прекрасный дом за городом. Воздух, птички, грядки... А Дашенька с Петей пока здесь поживут. Годик-другой. Им надо встать на ноги, пожить в центре, почувствовать уровень, так сказать. А то в нашем районе у Пети депрессия, музы не летают.
Я посмотрела на Дашу. Золовка сидела, опустив глаза в тарелку, и активно ковыряла крошки, изображая жертву обстоятельств.
— То есть, — медленно, расставляя слова, как шахматные фигуры, произнесла я, — вы предлагаете нам с мужем, работающим людям, каждый день мотаться за пятьдесят километров в город, чтобы Петя мог ловить муз в моей гостиной?
— Ну у вас же машина! — воскликнула Галина Петровна, искренне удивляясь моей непонятливости. — А Пете нужен покой. И потом, Оля, ты же женщина. Ты должна понимать. Семья — это взаимопомощь. У вас есть лишнее, у них — ничего. Делиться надо.
— Галина Петровна, — я отставила чашку. — Вы путаете коммунизм с паразитизмом. Это разные политические строи.
— Что?! — свекровь побагровела. — Ты как со мной разговариваешь? Я к тебе с добром, банку помидоров принесла, своих, кровных, а ты... Володя! Скажи ей!
Володя аккуратно вытер рот салфеткой. Он встал, подошел ко мне и положил руку мне на плечо. Это был жест не защиты, а единства. Монолит.
— Мама, — сказал он ровно. — Оля права. То, что вы называете «добром», на самом деле — бытовая интервенция. Мы не поедем на дачу. Петя может искать муз в любом месте, хоть в библиотеке, хоть на заводе железобетонных изделий. Ключи от нашей квартиры останутся у нас.
— Ах так? — Галина Петровна вскочила. Стул жалобно скрипнул. — Значит, родную сестру на улицу? Ради этой... этой мещанки? Да она тебя приворожила! Ты же добрым мальчиком был, последнюю рубаху отдавал!
— Я и сейчас добрый, — кивнул Володя. — Просто я вырос. И понял, что если отдавать последнюю рубаху тому, кто не хочет работать, то в итоге голыми останутся оба. А Петя только посмеётся.
Даша, поняв, что план «Блицкриг» провалился, вдруг подала голос. Тонкий, визгливый, обиженный:
— Вам просто жалко! У вас тут джакузи, кондиционеры... А я мучаюсь! Мама обещала, что вы согласитесь! Она сказала, что Оля бесхребетная, а ты, Володя, подкаблучник, и если надавить, то вы всё отдадите!
В кухне повисла пауза. Галина Петровна замерла, осознав, что её дочь только что сдала всю агентурную сеть. Лицо свекрови пошло пятнами.
— Даша! — шикнула она. — Что ты несёшь!
— Да, — улыбнулась я, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло превосходства. — Действительно, неловко вышло. Оказывается, операция по захвату жилплощади планировалась давно. Галина Петровна, вы же стратег. Как же вы так с кадрами ошиблись? Болтливый шпион — горе в штабе.
Я встала и подошла к окну.
— Знаете, в чём ваша проблема? — спросила я, не оборачиваясь, но зная, что они ловят каждое слово. — Вы считаете, что вам все должны по факту родства. Но родство — это не кредитная карта с безлимитным лимитом. Это двусторонняя дорога. А вы пытаетесь ехать по встречке с выключенными фарами.
— Мы уходим! — взвизгнула Галина Петровна, хватая сумку. — И помидоры заберу! Не достойны вы моих помидоров!
Она схватила банку со стола. Резкое движение, нервы, потные ладони — и физика, бессердечная наука, вступила в свои права. Тяжелая трехлитровая банка выскользнула из рук свекрови и с грохотом, достойным финала симфонии, обрушилась на пол.
Стекло брызнуло фонтаном. Мутный рассол с ароматом укропа и чеснока залил бежевый керамогранит, дизайнерские фасады кухни и, самое главное, новые замшевые сапоги Галины Петровны.
Мы с Володей молчали. Сцена была настолько эпичной, что требовала минуты молчания. Красные помидоры катались по полу.
— Мои сапоги... — прошептала Галина Петровна, глядя на расплывающееся пятно. — Итальянские... На последние деньги...
— Ну почему же на последние? — удивилась я. — Вы же говорили, что денег нет. Видимо, на сапоги нашлись, а на помощь дочери — нет? Какая избирательная нищета.
— Уходим! — рявкнула она, поскальзываясь на помидоре. Даша подхватила мать под локоть, сама едва удерживая равновесие.
Они выбирались из квартиры, оставляя за собой мокрые, липкие следы и запах уксуса.
Когда дверь за ними захлопнулась, Володя подошел к шкафу, достал ведро и тряпку.
— Я сам уберу, — сказал он твердо. — Это, в конце концов, моя родня наследила.
— Помогу, — отозвалась я, беря совок. — Знаешь, я думаю, этот визит окупился. Цена вопроса — одна банка помидоров и мытье пола. Зато теперь у нас есть иммунитет от визитов минимум на полгода.
— Думаешь, не вернутся? — усмехнулся муж, собирая осколки.
— Вернутся, — кивнула я, сгребая помидор в мусорный пакет. — Такие всегда возвращаются. Но в следующий раз они будут знать: здесь не подают. Здесь живут взрослые люди, которые умеют говорить «нет».
Володя выпрямился, посмотрел на меня и вдруг рассмеялся.
— Люблю тебя, — сказал он.
Мы закончили уборку, открыли окно, впуская свежий весенний воздух, и налили вина. В квартире было тихо. И это была не пугающая тишина одиночества, которой пугала свекровь, а драгоценная тишина свободы. Свободы от чужих ожиданий, манипуляций и токсичной "заботы".