Игорь Савельев не любил утро. Он любил контроль. А утро — это всегда момент, когда контроль ещё не включился, а реальность уже работает.
Он стоял у зеркала в ванной и смотрел на своё отражение с профессиональным интересом, как врач на анализы: без эмоций, но с тревожным пониманием, что что-то не так. Глаза были красные, кожа сероватая. Организм честно сигнализировал: «Ты слишком долго делаешь вид, что всё в порядке».
Телефон лежал на стиральной машине. Без звука. Экраном вверх. Так кладут предметы, от которых ждут чего-то неожиданного.И неожиданность произошла.
Сообщение было без номера. Без подписи.
> «Клиника. 2017. Палата №3.
> Выбор был.
> Сейчас — тоже.
> 48 часов».
Савельев медленно сел. Ноги внезапно перестали быть надёжной опорой. Он перечитал текст три раза, как будто при четвёртом прочтении буквы могли сложиться в оправдание.
Выбора не было тогда. Не было и сейчас.
Он вспомнил ту ночь слишком ясно. Тишина, аппаратура, ошибка — не роковая, но заметная. Та, которую можно исправить. Или не исправлять, если звонит нужный человек и говорит правильным голосом.
«Мы всё уладим».
«Не вы первый».
«Думайте о будущем».
Будущее оказалось дорогим.
Савельев выключил телефон и поехал в клинику. Машина ехала сама, по привычному маршруту, как будто жизнь ещё была нормальной.
В клинике его встретили привычные лица. Пациенты, администраторы, медсёстры. Все ждали от него спокойствия и уверенности — как от врача, который должен знать ответы.
Он знал слишком много.
В кабинете он не стал включать компьютер. Достал из ящика ключ. Маленький, старый, почти забытый. Сейф за картиной. Дешёвый приём, но работает: никто не ищет тайники у людей, которые привыкли быть рациональными.
В сейфе лежала папка. Та самая. Он не открывал её лет пять. Документы, копии, подписи. И письмо — то, которое он так и не отправил. Вдове.
«Простите». Одно слово. Недостаточное по всем возможным параметрам.
В дверь постучали.
— Игорь Викторович? — голос медсестры был напряжён. — К вам… посетитель.
— Я занят, — автоматически ответил он.
— Он сказал, что по поводу “Вершины”.
Савельев закрыл глаза.
— Пусть войдёт.
Лев Корнев вошёл без спешки. Оглядел кабинет. Книги, сертификаты, аккуратность. Кабинет человека, который хочет, чтобы ему доверяли.
— Вы рано, — сказал Савельев.
— Не думаю, — ответил Лев.
Они молчали несколько секунд. Иногда молчание говорит быстрее слов.
— Вы знаете, зачем я пришёл, — сказал Лев.
— Предполагаю.
— Тогда не будем тратить время. “Ордер” получили?
Савельев вздрогнул. Чуть-чуть. Но достаточно.
— Это бред, — сказал он. — Шантаж.
— Шантаж просит деньги, — спокойно ответил Лев. — Здесь просят правду.
— Правда никому не нужна, — резко сказал Савельев. — Особенно спустя годы.
— Вдове — нужна.
Савельев сжал кулаки.
— Вы понятия не имеете, как это работает.
— Имею, — ответил Лев. — Работает так: вы живёте дальше, а кто-то — нет.
Савельев отвернулся.
— Я спасаю людей, — сказал он глухо. — Каждый день.
— Это не отменяет того, кого вы не спасли, — ответил Лев. — И того, что потом сделали.
Савельев рассмеялся. Коротко, нервно.
— Знаете, что самое смешное? — сказал он. — Если бы я тогда пошёл против системы, клиника бы закрылась. Десятки врачей без работы. Сотни пациентов без помощи. Один труп против сотен живых. Математика простая.
— Всегда простая, — кивнул Лев. — Пока не становится личной.
Телефон Савельева завибрировал. Он посмотрел на экран. Побледнел.
— Он пишет и вам? — спросил он.
— Пока — через вас, — ответил Лев. — Вы следующий.
— А Борисов?
— Он после.
Савельев сел.
— Что вы от меня хотите?
— Я — ничего, — сказал Лев. — “Судья” хочет публичного признания. Без купюр. С именами и с документами.
— Это уничтожит меня.
— Да.
— И клинику.
— Возможно.
— И Борисова.
— Почти наверняка.
Савельев закрыл лицо руками.
— А если я откажусь?
Лев посмотрел ему прямо в глаза.
— Тогда следующий “несчастный случай” может быть уже не в бассейне.
Тишина в кабинете стала вязкой.
— Вы понимаете, — тихо сказал Савельев, — что становитесь соучастником?
— Уже стал, — ответил Лев. — В тот момент, когда прочитал первый “Ордер”.
Савельев долго молчал. Потом встал, подошёл к сейфу и вытащил папку.
— Я дам вам копии, — сказал он. — Но с одним условием.
— Каким?
— Вы будете там. Когда это станет публичным.
Лев кивнул.
— Я никуда не ухожу.
Когда он вышел, Савельев остался один. Телефон снова завибрировал.
> «Осталось 36 часов».
Савельев посмотрел в окно. Люди шли по своим делам. Обычная жизнь. Та, в которой нет места старым ошибкам.
Он вдруг понял: страшно не то, что его разоблачат.
Страшно — что кто-то наконец назовёт вещи своими именами.
И это имя будет — его.
Продолжение следует...