Глава 21: Исковое заявление
Утро, которое должно было изменить всё, началось с обманчивой нормальности. В 4:55, за пять минут до неминуемого стука Хадижи, Зарема открыла глаза. Эта пятиминутная форка стала её маленьким, ежедневным актом неповиновения, доказательством того, что даже в самой железной системе можно найти щель. Она поднялась, тело автоматически выполняя заученную последовательность: тихо в ванную, умыться ледяной водой, чтобы стряхнуть остатки тяжёлого, тревожного сна. На кухне она двигалась как тень — бесшумно ставила чайник, доставала продукты, её руки, натруженные от ночных смен и постоянной работы, действовали быстро и точно. Когда Ясин и Лейла, разбуженные запахом каши, заковыляли на кухню, она обернулась к ним с улыбкой — настоящей, широкой, какой не было у неё месяцами. Это улыбка была для них. Внутри же всё было сжато в один гигантский, ледяной и невероятно тяжёлый узел, но внешне — абсолютное, олимпийское спокойствие.
Ислам вышел позже, уже брит, в свежей рубашке. Он сел за стол, развернул газету. «Ты сегодня к тёте?» — спросил он, не глядя на неё, разламывая лепёшку.
Зарема, не отрываясь от кормления Лейлы с ложечки, кивнула. «Да. И в соцзащиту заскочу, наконец-то, надеюсь, всё согласуют и оформят это пособие.»
Хадижа, помешивая что-то у плиты, бросила через плечо колючий взгляд: «Только смотри, к шести будь дома. Небось забыла — гости сегодня вечером, родственники мужа из района приедут. Всё должно быть идеально.»
Зарема лишь снова кивнула, опустив глаза. У неё были другие планы. В 10:00 у здания районного суда её ждала Елена Викторовна. Накануне вечером пришло смс от адвоката: «Документы готовы. Встречаемся в 9:45 у главного входа. Будьте морально готовы — сегодня ваш супруг получит копию искового заявления. Точка невозврата.»
Проводив Ислама и оставив детей под бдительным, вечно недовольным, но в плане физического присмотра надёжным оком Хадижи, она вышла из дома. В сумке лежали не памперсы и не справки, а паспорт, трудовая книжка, свидетельства о рождении детей и аккуратная папка с копиями всех документов для суда. На улице был промозглый, серый день, с неба сеялась мелкая, холодная морось, но она шла, выпрямив спину, высоко подняв подбородок. Капли дождя падали на лицо, и она не вытирала их. Сегодня она окончательно переставала быть жертвой, тенью, приложением к мужу. Сегодня она становилась истцом. Субъектом права. Лицом, которое заявляет о своих требованиях миру.
У здания суда, мрачного, серого строения сталинской эпохи, её уже ждала Елена Викторовна. Адвокат стояла под зонтом, в строгом тёмно-синем костюме, с деловым портфелем из хорошей кожи. Её лицо было сосредоточенным, профессионально-бесстрастным.
«Всё в порядке?» — спросила она коротко, кивком приветствуя Зарему.
«Да, — ответила та, и её голос прозвучал удивительно твёрдо. — Всё в порядке.»
«Не волнуйтесь. Это просто формальность. Подача бумаг. Самое страшное — это ожидание и первый разговор с ним после. Подача — технический момент. Давайте зайдём.»
Внутри пахло старыми бумагами, пылью и человеческим безысходьем. Очередь к окошку «Приём исковых заявлений» была недолгой. Судебный помощник, молодая девушка с усталым лицом, механически приняла папку, пролистала, поставила штамп на втором экземпляре иска с входящим номером и датой. «Принято. О дате предварительного слушания вас уведомят повесткой. Ответчику направим по месту жительства.»
Всё. Никакого торжественного гула, никаких вспышек камер. Просто штамп на бумаге и кипа документов, ушедшая в недра судебной системы. Но для Заремы этот штамп был громче любого салюта. Это была официальная печать на начале конца.
«Всё, — сказала Елена Викторовна, когда они вышли на улицу. — Иск принят к производству. В течение трёх рабочих дней его доставят ответчику — вашему мужу. Судья назначит предварительное слушание, обычно через три-четыре недели. Моя задача сейчас — добиться, чтобы вопрос об определении места жительства детей и взыскании алиментов рассматривался в рамках этого же дела, без выделения в отдельное производство. У нас есть основания — факты насилия в семье, это позволяет ускорить процесс по детям.» Она посмотрела на Зарему. «Вы готовы к его реакции? Когда он получит эти бумаги?»
Зарема сделала глубокий вдох, втягивая влажный, холодный воздух. «Да. Я готова. Я даже могу предсказать, что он скажет, как посмотрит. Но я больше не боюсь этого взгляда. Я больше не боюсь его.»
«Хорошо. И помните главное правило с сегодняшнего дня: всё общение только через меня. Никаких личных встреч, разговоров с глазу на глаз, уговоров, угроз. Если он будет пытаться выйти на контакт, угрожать — сразу фиксируйте и пишите заявление в полицию. У нас есть ваше досье, этого будет достаточно для возбуждения дела о побоях и запугивании. Это важно. Не давайте ему шанса надавить на вас эмоционально.»
Они расстались. У Заремы впереди было ещё несколько часов до официального времени её «возвращения от тёти». Она пошла не домой, а в банк, где лежали её пять миллионов на срочном вкладе. В отделении она написала заявление о досрочном расторжении договора и переводе всей суммы — 5 000 000 рублей — на её текущий счёт в первом банке, в котором висел кредит. Деньги должны были прийти на следующий день. Как только они поступят, она отправит платёжное поручение на досрочное погашение части кредита. Её личная половина долга будет аннулирована. На Ислама же, как по волшебству злой феи, повиснет чистая, ничем не обременённая задолженность в пять миллионов рублей плюс проценты. Её финансовая мина была готова к детонации.
Вечером, вернувшись домой ровно в шесть (точность — ещё один её бронежилет), она застала непривычную тишину. Ожидаемых гостей ещё не было. Но напряжение в воздухе висело плотное, почти осязаемое. Ислам сидел один в гостиной, в кресле, не включая телевизор. Перед ним на полированном столе лежал тот самый синий казённый конверт с гербом суда. Он ещё не был вскрыт. Он просто лежал там, как обвинительный акт, как приговор их прежней жизни. Ислам сидел и смотрел на него, его лицо было каменным, лишённым выражения.
Зарема прошла через гостиную на кухню, стараясь не смотреть в его сторону. Но Хадижа, стоявшая в дверном проёме кухни, преградила ей путь. Лицо свекрови было не просто злым. Оно было бледным, искажённым каким-то первобытным, суеверным ужасом, как если бы она увидела в доме призрак.
«Что ты натворила, дура безмозглая? — прошипела она, хватая Зарему за локоть так, что та вздрогнула от боли. — Что это за бумаги пришли? Судебные?! Отвечай!»
Зарема медленно, с холодным достоинством, высвободила свою руку. Она посмотрела Хадиже прямо в глаза, и в её взгляде не было ни страха, ни покорности. «Это конец, мама. Конец вашей игре. Вашей системе. Вашей тюрьме.» И, не дожидаясь ответа, прошла мимо, в детскую, к Ясину и Лейле.
Через несколько минут в комнату вошёл Ислам. Он держал в руках уже распечатанные листы. Бумаги слегка дрожали. Его лицо, обычно сдержанное или гневное, сейчас было багровым, налитым кровью. Глаза выпучены, на лбу вздулись вены. Но когда он заговорил, голос его был не криком, а тихим, свистящим, смертельно опасным шипением, от которого по спине пробежали ледяные мурашки.
«Это… — он тряхнул бумагами. — Что это?»
Зарема, не поворачиваясь к нему, поправила одеялко на спящей Лейле. «Ты же грамотный. Умеешь читать. Исковое заявление. О расторжении брака. И о разделе имущества.»
«РАЗВОДЕ?! — его голос сорвался на хриплый крик, но он тут же снова зашипел, опасаясь разбудить детей или привлечь внимание Хадижи. — И о РАЗДЕЛЕ ИМУЩЕСТВА?! Какого чёртового имущества, тварь?! У нас с тобой нет никакого имущества! Ты нашла где-то потайной клад?! Золото Разина?!»
Зарема медленно обернулась. Она встретила его взгляд, не моргнув. «Имущество есть. Совместно нажитые долги. Десять миллионов рублей. Кредит. Взятый мной в браке, на нужды семьи. Согласно статье 39 Семейного кодекса Российской Федерации, общие обязательства супругов, в том числе долги, подлежат разделу между супругами пропорционально присуждённым им долям. Обычно — пополам.»
Наступила та самая тишина, которую она так долго вынашивала в своём плане — не пустая, а густая, звенящая, как натянутая струна перед тем, как лопнуть. Ислам несколько раз моргнул, его мозг, видимо, отказывался обрабатывать информацию. Он смотрел на неё, как на говорящую собаку.
«Чего? — наконец выдавил он. — Какой… десять миллионов? Ты о чём, психованная? Какие десять миллионов? У тебя украли мозги?»
Зарема, не спеша, подошла к комоду, отодвинула ящик и достала оттуда копию кредитного договора. Она положила её на кровать рядом с распечатанным иском. «Вот. Кредитный договор. Десять миллионов рублей. На моё имя. Взят месяц назад. Ты же сам постоянно говорил, что хочешь сделать капитальный ремонт в доме, вложиться в бизнес… для семьи. Вот я и взяла. Для семьи. А теперь, как я понимаю, семья распадается. Значит, совместно нажитые долги делим. Пополам.»
Ислам схватил договор. Его пальцы сжали бумагу так, что она смялась. Его глаза лихорадочно бегали по строчкам, по жирной цифре «10 000 000», по подписи банковского менеджера, по её собственной подписи. Он искал подвох, фальшивку, следы фотошопа. Но это был настоящий, солидный договор с печатями, водяными знаками, со всей банковской атрибутикой.
«ТЫ СОВСЕМ ОХ…ЛА?! — на этот раз он не сдержался, и крик оглушительно прокатился по комнате. Лейла вздрогнула во сне. — КТО ТЕБЕ ДАЛ ПРАВО?! ГДЕ ДЕНЬГИ, СУКА?! КУДА ТЫ ИХ ДЕЛА?!»
Зарема оставалась ледяно спокойной. «Деньги на счету. На нашем с тобой, можно сказать, общем счету. Пока. Суд их разделит. Мою часть я уже погашаю. Перевожу завтра. Твою часть долгов — пять миллионов — тебе отдадут. Со всеми набежавшими процентами. Удачи с ежемесячными платежами. Надеюсь, твоя работа позволит.»
Ислам замахнулся. Кулак, привычный, отточенный, полетел к её лицу. И впервые за много-много месяцев она не отпрянула, не закрылась, не сжалась в комок. Она стояла прямо и смотрела ему прямо в глаза, в эти бешеные, выпученные глаза, полные ненависти и паники.
«Ударь, — сказала она чётко, раздельно, как отдавая приказ. — Сделай это. Это будет твой последний удар. И он прибавит тебе не только отдельное уголовное дело по статье 116 УК РФ, но и навсегда закроет для тебя даже теоретическую возможность оставить детей. В исковом заявлении приложено досье. На каждую нашу ссору. На каждый твой подзатыльник, толчок, удар. Со свидетелями, со справками из травмпункта. Бей. Мне как раз не хватает свежего, датированного доказательства для суда.»
Его рука замерла в сантиметре от её щеки. Она чувствовала движение воздуха от неё. Он смотрел в её глаза и не видел там ни страха, ни слёз, ни мольбы. Он видел холодный, безжалостный, отточенный как бритва расчёт. Он видел не свою покорную жену, а стратега, адвоката, противника. И этот взгляд парализовал его сильнее любой физической силы. Его рука медленно, будто против воли, опустилась.
«Ты… ты сумасшедшая, — прохрипел он, задыхаясь. — Ты понимаешь, что ты наделала? Это же… где ты взяла такие деньги? Кто тебе дал?! Кто стоит за тобой?!»
«Банк, — пожала она плечами. — Самый обычный коммерческий банк. Мне нужна была только справка о доходах. Я её предоставила. Оказывается, я более кредитоспособна, чем ты обо мне думал. У меня есть стабильная работа и безупречная, хоть и короткая, кредитная история.»
В дверях, бледная как полотно, стояла Хадижа. Она слышала всё. И похоже, её острый, циничный ум первым осознал не эмоциональный масштаб скандала, а финансовый масштаб катастрофы. Её губы беззвучно шевельнулись.
«Пять миллионов… сынок… — прошептала она осипшим, чужим голосом. — Это же… это почти… доля в доме… мы…»
«Молчи!» — рявкнул Ислам, обернувшись к ней, и в его взгляде, помимо ярости, мелькнул настоящий, животный, неприкрытый страх. Страх перед разорением, перед потерей лица, перед неподъёмным бременем.
Он снова посмотрел на Зарему, и теперь в его взгляде была уже не только ненависть, но и что-то вроде растерянного, неверующего уважения. «Аннулируй это, — сказал он уже тише, пытаясь взять под контроль дрожь в голосе. — Сейчас же. Позвони в банк, откажись. Верни деньги. Скажи… скажи, что ошиблась, что тебя заставили. Я… я прощу. Мы забудем. Детей… — он сделал глубокий, судорожный вдох, — детей оставим с тобой. На выходные. Или… даже чаще. Мы как-нибудь договоримся.»
Он пытался торговаться. Спускаться по лестнице своих условий. Но он стоял уже на самом нижнем этаже, а лестница была сломана.
«Нет, Ислам, — покачала головой Зарема. — Игра окончена. Ты сам когда-то сказал мне, что я — ничто. Что у меня ничего нет. Что я никто без тебя и этого дома. Теперь у меня есть долг. В 10 миллионов рублей. И я готова делиться им с тобой. Пополам. Как и полагается супругам в законном браке. Добро пожаловать в мою реальность.»
Она взяла на руки спящую Лейлу, потянула за руку проснувшегося и напуганного Ясина и вышла из комнаты. Она оставила его одного посреди их спальни, один на один с синим конвертом, с мятым кредитным договором и с тишиной, которая медленно, но верно начинала превращаться в гул приближающегося финансового и жизненного краха. Первый, самый тяжёлый залп в открытой войне был сделан. И он, как и планировалось, пришёлся точно в самое уязвимое место — в его кошелёк и в его непоколебимую уверенность в своей власти.
---
Глава 22: Гром среди ясного неба
Последующие дни в доме повисла не просто тишина. Это была тишина особого рода — густая, зловещая, как перед землетрясением. Воздух казался спёртым, наполненным невысказанными угрозами и ядом. Ислам перестал не только разговаривать с Заремой, он перестал вообще замечать её присутствие. Он проходил мимо, как мимо мебели, но в его игнорировании чувствовалась такая концентрация ненависти, что она была почти осязаема. Он метался — уходил на работу раньше, возвращался поздно, часто пахнул чужим табаком и кофе, а однажды — алкоголем. Он носился между своим офисом, банком (где, видимо, пытался что-то выяснить или оспорить) и кабинетом нанятого им в панике адвоката. Хадижа же смотрела на Зарему теперь совсем иначе. Это был не прежний взгляд надзирателя, полный презрения и раздражения. Это был взгляд, полный суеверного, почти мистического ужаса. Как будто она увидела, что кукла, которую она била и тиранила годами, вдруг ожила, встала и наставила на неё настоящее, дымящееся ружьё. Она боялась. И этот страх был для Заремы слаще любой мнимой победы.
Через неделю, поздно вечером, Ислам вернулся домой пьяным. Не шумно, не агрессивно пьяным, а мрачно, уныло, отчаянно пьяным. Он вошёл в комнату, где Зарема, при тусклом свете ночника, укладывала уже задремавших детей. От него разило перегаром и дорогим, терпким коньяком. Он опустился на стул у стены, тяжело, будто его ноги подкосились.
«Банк подтвердил, — прохрипел он, не глядя на неё, уставившись в темноту за окном. Его слова были слегка заплетающимися, но ум, видимо, был ясен от отчаяния. — Кредит… настоящий. Всё по документам. Ты… — он медленно повернул к ней мутный взгляд, — как ты это провернула? Откуда у тебя справка о таких доходах? Кто тебе её сделал?»
Зарема, продолжая поглаживать Лейлу по спинке, не ответила. «Дети спят, — сказала она просто.
Ислам проигнорировал это. Он прошептал, больше самому себе, глядя на свои собственные ладони: «Пять миллионов… Четыре недели прошло… проценты капают… Я спросил у юриста… у этого козла, которого я нанял за бешеные деньги… Он сказал, что если долг взят в браке — да, делится. Но можно оспорить, если докажешь, что вторая сторона не знала и не получала выгоды от этих денег… Но деньги-то… — он с силой ткнул пальцем в воздух, — деньги-то на твоём счету! Ты их не потратила! Не просадила в казино, не пропила! Значит, формально… были намерения на семью… на ремонт, на бизнес… Чёрт! Чёрт возьми!»
Он бился головой о стенку их же собственной, выстроенной Заремой юридической ловушки. Он пытался найти хоть какую-то щель, хоть один слабый шов, но её план был безжалостно логичен, отточен и опирался на букву закона, которую он сам же всегда ставил выше морали.
Вдруг он поднял на неё взгляд. Пьяная муть в его глазах рассеялась, сменившись отчаянной, почти жалкой надеждой. «Что ты хочешь? А? Ну, скажи! Денег? Чтобы я тебе отступные дал, и ты убрала этот долг? Сколько? Назови цифру! Сто тысяч? Двести? Триста?»
Зарема медленно покачала головой. «Я уже всё сказала. Развод. И дети. Без вариантов.»
«Дети? — он захохотал, но смех его был горьким, безнадёжным, похожим на лай загнанного зверя. — С тобой? Безработной уборщицей, с долгами по уши?»
«У меня есть работа, — спокойно парировала она. — Официальная. Трудовой договор, трудовая книжка. И справка о доходах — настоящая. И… долгов у меня после раздела не будет. Я свою половину погашаю завтра. У тебя же останется пять миллионов. Это очень много, Ислам. Особенно когда нужно ещё и алименты платить на двоих детей. Суд это обязательно учтёт, когда будет решать, с кем им жить лучше — с отцом-должником или с матерью, у которой чистый финансовый горизонт.»
Она произносила эти слова ровным, безэмоциональным, почти бюрократическим тоном, выучив ключевые фразы и аргументы за Еленой Викторовной. Каждое слово было не просто информацией, а идеально отшлифованным камнем, который она закладывала в фундамент его поражения.
Ислам вскочил, стул с грохотом упал на пол. Ясин всхлипнул во сне. «Ты всё подстроила! — проревел он шёпотом, полным ярости, чтобы не разбудить детей окончательно. — Всё, до последней запятой! Эту свою жалкую работу уборщицы! Это же… это же месть! Безумная, уродливая, чудовищная месть!»
Зарема наконец оторвалась от детей и повернулась к нему лицом. И в её глазах, впервые за этот разговор, вспыхнула не имитированная, а настоящая, глубинная эмоция. Но это была не ярость в ответ. Это была холодная, беспощадная, кристальная правда.
«Месть? — переспросила она, и её голос прозвучал тихо, но с такой силой, что он замолчал. — Нет, Ислам. Это — последствия. Ты годами, кирпичик за кирпичиком, строил тюрьму. Из своей ревности, своего тотального контроля, своих побоев, своих унизительных «уроков». Ты думал, что стены навеки, что фундамент нерушим. А я… я просто нашла динамит. И заложила его в самый центр этого фундамента. Ты сам заложил его туда, своей жестокостью. Я просто нашла детонатор и нажала на кнопку. Это не месть. Это физика. Плохой, хрупкий, трухлявый фундамент — один толчок, и грохот, и пыль. Вот и всё.»
Он смотрел на неё, и, казалось, алкогольный туман в его голове окончательно рассеялся, открыв страшную, невыносимую ясность. Он увидел перед собой не ту запуганную, молчаливую девочку, которую привёл в этот дом много лет назад. Он увидел женщину. Закалённую в огне его же тиранства. Закалённую до алмазной твёрдости. Беспощадную. Умную. Страшную. И впервые за всю их совместную жизнь, за все годы его абсолютной власти, он её… испугался. По-настоящему, до дрожи в коленях, испугался.
Ислам отвернулся, схватился за спинку кровати, чтобы устоять на ногах. «Ладно… — прошептал он, и в его голосе слышалось не поражение, а капитуляция. — Развод так развод. Пошла ты… к чёрту. Но дети… — он снова обернулся, и в его глазах вспыхнул последний огонёк агонии, — я не отдам. Ни за что. Я буду бороться до последнего. До Верховного суда дойду. У меня есть дом! Работа! Репутация! А у тебя — съёмная конура и работа мыть полы! Посмотрим, кого суд посчитает более подходящим родителем!»
Он снова пытался ухватиться за обломки своей старой уверенности, за то, что всегда работало. Но эти обломки уже тонули, утягивая его на дно.
Зарема вздохнула, устало. «Борись. Это твоё право. Но не забудь упомянуть в суде и про пять миллионов долга, которые ты будешь выплачивать следующие пять лет. Суд их обязательно учтёт. А теперь выйди, пожалуйста. Ты мешаешь детям спать.»
Он постоял ещё мгновение, потом, пошатываясь, развернулся и вышел, не закрыв за собой дверь. Она подошла, тихо прикрыла её и повернула ключ в замке изнутри. Потом прислонилась спиной к холодному дереву. Дрожь, которую она сдерживала всем телом весь этот страшный, напряжённый разговор, наконец вырвалась наружу. Её колени подкосились, и она медленно сползла на пол, обхватив себя руками. Беззвучные, сухие рыдания сотрясали её. Не от горя, не от жалости к нему. От чудовищного, накопленного за годы напряжения, которое наконец-то нашло выход. От страха, который всё ещё жил где-то глубоко внутри. От облегчения, что самый трудный, самый опасный разговор был позади.
Он принял вызов. Война теперь официально переходила из подполья, из тихих приготовлений, в открытую, юридическую, публичную плоскость. И у неё в руках были все козыри: закон, факты, финансовый рычаг и её собственная, отныне несгибаемая воля. Но почему же на душе было не торжество, а эта ледяная, пустая усталость? Почему победа пахла не свободой, а пеплом? Потому что эта победа была куплена. Дорогой ценой. Ценой сожжённого дома, сожжённой молодости, сожжённой веры в доброту и справедливость. Она победила, превратившись в того, против кого боролась, — в холодного, расчётливого стратега, для которого люди и чувства были разменной монетой. Но это был её пепел. Её выжженная земля. И на этой земле, удобренной страхом, болью и ненавистью, она должна была теперь построить новую жизнь. Не для себя одной. Для Ясина. Для Лейлы. Чтобы их детство не пахло пеплом. Чтобы они выросли в доме, где двери не запираются изнутри, а слова «любовь» и «уважение» не были пустым звуком. Это была её миссия теперь. И она была готова нести этот крест.