– Бабушка квартиру мне обещала, а не тебе! Ты её просто запутала, заставила подписать эти бумажки! Она всегда меня больше любила, а ты просто подлиза, Оля! – Светлана орала так, что в ушах начинало звенеть.
Я не повернулась. Спокойно открыла кран, пустила холодную воду и начала оттирать пригоревшую гречку со дна кастрюли. Металлическая сетка противно скрежетала по эмали. Прикинь, Светка даже кашу умудрилась сжечь, пока я была на работе. Третий раз за неделю.
– Светлан, ты бы лучше за собой посуду мыла, а не сказки сочиняла, – я поддала напора воды. Шум заглушил её очередное возмущенное сопение. – Обещать – не значит завещать. Документы на квартиру на моем столе лежат, синяя печать там настоящая. Так что выдыхай и иди ищи работу. Нам за коммуналку в этом месяце двенадцать тысяч насчитали, а у меня зарплата не резиновая.
– Да ты... ты просто воровка! – сестра топнула ногой.
Я вытерла руки о застиранное полотенце и посмотрела на неё. Светка стояла в дверях кухни, губы дрожат, в глазах – чистая ярость пополам с обидой. На ней был мой махровый халат, который я ей строго-настрого запретила трогать. Ну, короче, классика жанра.
Эта квартира в сталинке, с высокими потолками и вечным запахом старой пыли в коридоре, досталась мне три месяца назад. Бабуля, Мария Степановна, уходила долго и тяжело. Почти три года я возила ей лекарства, меняла белье и слушала одни и те же истории про её молодость. Одна упаковка таблеток для сердца стоила восемьсот рублей, а их нужно было четыре на месяц. Плюс сиделка, плюс памперсы, плюс мои нервы, которые к концу дня превращались в лохмотья.
А где была Светочка? Светочка была занята. То у неё очередной роман с «перспективным» художником, то депрессия из-за плохой погоды, то она просто не могла видеть бабушку в таком состоянии, потому что она «слишком чувствительная натура».
– Ой, Оль, ты же знаешь, мне от вида больничных уток плохо становится, я в обморок упаду, – говорила мне тогда сестра по телефону, потягивая коктейль где-то на веранде модного кафе. Прикинь, да? Ей плохо, а мне, видимо, в кайф было.
Когда бабули не стало, Светлана примчалась на поминки первая. Глаза сухие, зато в руках уже список того, что она хочет забрать из квартиры. А когда узнала, что бабушка еще два года назад оформила на меня дарственную, при свидетелях и нотариусе, у Светика случилась настоящая истерика.
– Мы же семья! – давила она на жалость. – У тебя муж есть, работа стабильная, а я одна! Мне нужно где-то жить, чтобы начать новую жизнь!
Ну, я и пустила. Дура, конечно. Пожалела. Думала, ну, родная кровь, пусть месяц перекантуется, пока жилье ищет. И вот этот месяц растянулся на три.
– Слушай, Светк, – я медленно села на табуретку, потому что стоять после десятичасовой смены в архиве вдруг стало лень. – Ты мне тут про любовь бабушкину не заливай. Бабуля всё видела. И кто ей суп варил, и кто за руку держал, когда она задыхалась. Она мне так и сказала: Ольге оставлю, она человек надежный, а Светка всё профукает за неделю со своими кавалерами.
– Да она из ума выжила! – Светлана зашагала по кухне, размахивая руками. – Ты её обработала! Я буду судиться! Я добьюсь справедливости!
– Судись, – я пожала плечами. – Юристы сейчас дорого берут. Первая консультация – три тысячи. У тебя есть? Или у мамы опять просить будешь?
Мама, Людмила Петровна, в этот конфликт лезть боялась. Она всегда Светлану жалела, потому что та «младшенькая» и «непутевая». А я что? Я Ольга, я сильная, я справлюсь.
– Оль, ну может ты ей хоть одну комнату выделишь? – робко спрашивала мама по телефону. – Ну куда она пойдет? Она же пропадет совсем.
– Мам, она в тридцать лет не знает, как за квартиру платить, – отвечала я, пересчитывая копейки в кошельке. – Пусть идет работает. В супермаркет за углом кассиры нужны, я видела объявление. Шестьдесят тысяч обещают.
Разговор на кухне накалялся. Светка залезла в холодильник, достала мою банку дорогого кофе – я его себе как награду купила на премию – и начала насыпать в чашку горой.
– Это мой кофе, Света, – сказала я тихо.
– Тебе жалко, что ли? – она швырнула ложку на стол, и капли коричневой жижи полетели на мою чистую скатерть. – Ты на этой квартире озолотилась, а мне чашки кофе пожалела? Мелочная ты, Оля. Вся в отца своего.
Это было зря. Отец ушел от нас, когда мне было двенадцать, а Светке пять. Оставил кучу долгов и маму в предынфарктном состоянии. Я тогда школу бросила на время, пошла полы мыть в подъездах, чтобы нам на хлеб хватало. А Светочка этого не помнит. Она помнит только, как я ей куклу на день рождения не купила.
Я встала, подошла к столу и вырвала банку кофе из её рук.
– Значит так. Мелочная, говоришь? Ладно. Давай посчитаем. За три месяца ты не купила ни куска мыла. Ты съела все мои запасы крупы. Ты сожгла мою любимую кастрюлю. Ты спишь до обеда, пока я в метро толкаюсь.
Я посмотрела на её грязные кроссовки, которые она бросила прямо посреди кухни, хотя я сто раз просила ставить их в обувницу. Прикинь, на светлом линолеуме – куски засохшей грязи. И тут меня сорвало.
– Света, собирай вещи.
– Чего? – сестра замерла с чашкой в руке.
– Собирай манатки, говорю. Прямо сейчас. У тебя час времени. Всё, что не успеешь упаковать, вылетит с балкона.
– Ты не можешь! Сейчас вечер! Куда я пойду? – Светлана попыталась изобразить слезы, но я видела, что она просто напугана.
– К маме иди. Или к своему художнику. Мне плевать. Я больше не намерена содержать взрослую бездельницу, которая меня же воровкой называет.
Я прошла в комнату, где она жила. Там стоял густой запах её дешевых духов и несвежей одежды. На моей дубовой тумбочке – следы от горячих кружек. На полу – гора грязных носков. Я схватила её чемодан, раскрыла его и начала швырять туда её шмотки. Не складывала, нет. Комкала и заталкивала с силой. Синтетические платья, рваные джинсы, какие-то журналы.
– Оля, прекрати! Это насилие! Я полицию вызову! – Светка вбежала в комнату и вцепилась в чемодан.
– Вызывай! – я толкнула её плечом, освобождая место у шкафа. – Заодно покажем им документы на собственность. И спросим, на каком основании тут проживает посторонний человек без регистрации.
Я выгребла остатки её косметики с трюмо – тюбики посыпались в чемодан с сухим стуком. Закрыла молнию, навалившись сверху всем весом.
– Всё. На выход.
Я выставила чемодан в коридор, следом полетели её ботинки. Светлана стояла в проходе, кусая губы.
– Ты об этом пожалеешь, – прошипела она. – Я всем расскажу, какая ты дрянь. Мама от тебя отвернется.
– Дверь закрой с той стороны, Света. Ключи на комод положи.
Она швырнула ключи так, что они поцарапали полировку. Схватила чемодан и выскочила в подъезд. Я услышала, как грохнула дверь лифта.
Я закрыла дверь на оба замка. Повернула защелку.
Тишина. Господи, какая тишина. Только холодильник на кухне гудит.
Я вернулась на кухню. Взяла тряпку, вытерла кофейные пятна со скатерти. Медленно собрала грязь от кроссовок с пола. Вымыла ту самую кастрюлю, которую Светка сожгла. Тщательно, до скрипа.
Потом заварила себе чай. Настоящий, с лимоном. Села у окна. На улице стемнело, зажглись фонари. Сосед сверху начал сверлить стену – ну, ремонт у людей, дело житейское. За стеной плакал чей-то ребенок, а потом затих.
Я сидела и думала о том, что завтра понедельник. Опять в архив, опять перебирать пыльные папки за сорок пять тысяч в месяц. Надо будет зайти в расчетный центр, разобраться с долгом по воде – Светка, кажется, часами в ванне сидела.
Мне было грустно? Ну, может, самую малость. Всё-таки сестра. Но больше я чувствовала... облегчение. Как будто из туфли вытряхнули острый камешек, который колол ногу три месяца.
Мама наверняка позвонит через час. Будет плакать, обвинять меня в жестокости. Я выслушаю. Может быть, даже промолчу. Но ключи обратно не отдам.
Я допила чай, вымыла чашку и поставила её на полку. В квартире пахло чистотой и покоем. Бабушка была права. Это мой тыл. И я его никому не отдам. Просто потому, что я на него заработала. Своими руками, своими нервами и своими слезами, которые никто не видел.
А вы как считаете, я должна была терпеть сестру-бездельницу ради «семейных ценностей»? Или в 45 пора уже научиться выставлять наглых родственников за дверь без чувства вины? Пишите в комментариях, обсудим.