– Лен, я тут всё прикинул, короче. Дачу твою надо продавать. Нам на новый Хавейл не хватает полтора миллиона, а твой этот огород только силы сосет и бензин палит. Ну реально, сколько можно там в земле копаться?
Я не обернулась. Продолжила методично тереть сковородку жесткой стороной губки. Жир присох намертво, прямо как Сергей к моему дивану пять лет назад. Губка скрипела по металлу. Скрип-скрип. В такт моим мыслям.
– Слышь, Серёг, а может тебе почку продать? – я выключила воду, и в кухне стало слышно, как на подоконнике жужжит засыпающая муха. – Эффект тот же, денег куча, а мне спокойнее будет. Грядок меньше, зато нытья ноль. И машина будет, и парковаться научишься, может.
Сергей поперхнулся чаем. Я слышала, как он поставил кружку на стол. Глухой стук об клеенку. Клеенка старая, в цветочек, еще от мамы осталась. Всё у нас в этой квартире либо от моей мамы, либо от моей бабушки. Даже этот муж, кажется, достался мне как какое-то кармическое наказание за грехи предков.
– Ты чё, Лен, юмор у тебя такой? – голос у Сергея стал обиженным. – Я о семье пекусь. Статус нужен. Мне в офисе перед пацанами стыдно на этом старом корыте парковаться. А дача... Ну чё дача? Развалюха в сорока километрах от города. Ты там в последний раз когда была? В мае?
– В прошлые выходные я там была, Серёжа. Пока ты с пацанами своими пиво дегустировал и в танчики рубился. Траву косила. Крыжовник собирала. Тот самый, из которого ты вчера варенье литровую банку умял и не поморщился.
Я развернулась и оперлась поясницей о раковину. Поясница ныла. На работе сегодня был завал, отчеты, проверки, глаза к вечеру как песком засыпали. А дома – вот он. Сидит в майке-алкоголичке, которую я просила выкинуть еще в прошлом году. Живот уже прилично так нависает над резинкой штанов. Красавец, блин. Мой личный топ-менеджер по диванным вопросам.
– Далось тебе это варенье, – буркнул Сережка. – Мать говорит, ты слишком вцепилась в это старье. Говорит, что ты собственница и душишь во мне мужское начало. Мол, у мужика должна быть нормальная тачка, тогда и дела в гору пойдут.
– О, Людмила Ивановна подключилась, – я вытерла руки о полотенце. – Ну конечно. Как зубы ей вставлять в прошлом месяце за сорок тысяч, так мужское начало у тебя куда-то спряталось, и платила снова я. А как дачу мою продавать, так мы сразу совет директоров созвали. Слушай, Серёж, а Людмила Ивановна свою однушку в Химках продать не хочет? Там как раз на два Хавейла хватит. И на чехлы кожаные останется.
– При чём тут мать? – Сергей вскочил, стул жалобно скрипнул ножками по линолеуму. – Ты не передергивай! Дача – это пассив. Она денег не приносит, только жрет. Налог заплати, за электричество три тысячи вынь да положь, забор поправь. А машина – это мобильность! Я, может, подрабатывать начну. В такси пойду по вечерам.
– В такси? Ты? – я не выдержала и усмехнулась. – Ты дорогу до супермаркета без навигатора найти не можешь. И в такси на новой машине за три с половиной миллиона? Ты хоть понимаешь, сколько тебе надо заказов отвезти, чтобы просто каско отбить?
– Ну вот опять! – Сергей зашагал по кухне. – Опять ты меня принижаешь! Вечно у тебя я никчемный. Ты прикинь, как мы заживем. Белая кожа, панорамная крыша. Поедем в Крым летом.
– На какие шиши мы поедем, родной? На вырученные от продажи памяти о моей бабушке деньги? Эта дача – это не просто доски. Это бабуля Аграфена её строила. Сама шпалы таскала, сама фундамент заливала, пока дед на Севере вкалывал. Я там каждое лето проводила. Там запах флоксов у калитки такой, что дышать хочется. А ты мне – Хавейл.
Я села на табуретку. Стоять действительно стало лень. Усталость навалилась какой-то серой ватой. За окном проехала машина, осветив фарами кухонный гарнитур, на который я копила два года, подрабатывая на фрилансе по ночам.
– Лен, ну чё ты как маленькая? – Сергей сел напротив и попытался взять меня за руку. – Времена другие. Сейчас надо жить здесь и сейчас. Дача твоя сгниет через пять лет, и продашь ты её за копейки. А сейчас за неё два ляма дают. Я уже и покупателя нашел. Сосед по гаражу, Михалыч, давно присматривался.
Я медленно убрала руку под стол.
– Ты уже и покупателя нашел? В смысле? Ты, не спросив меня, предложил мою собственность какому-то Михалычу?
– Ну а чё тянуть-то? – прикинул Сергей, глядя в потолок. – Вариант верняк. Он налом отдает. Мы завтра к нотариусу сгоняем, доверенность выпишешь, и всё. Я сам всё оформлю, ты даже не заметишь. Вечером уже в салон поедем, я там тачку забронировал. Красную, как ты любишь.
Я смотрела на него и пыталась понять: он реально такой или просто прикидывается? Пять лет. Пять лет я его тянула. Когда мы сошлись, Сережка был таким внимательным. Цветы носил, обещал на руках носить. А потом как-то незаметно осел в моей квартире. Сначала работу потерял – сократили. Потом другую – не сошелся характерами с боссом. Потом третья, четвертая... В итоге работает сейчас за копейки в какой-то конторе «Рога и копыта», получает тридцать пять тысяч, из которых половину тратит на бензин для своего старого корыта и сигареты.
А ипотека на мне. Коммуналка на мне. Еда в холодильнике – на мне.
– Ты доверенность уже подготовил? – спросила я, разглядывая трещину на ногте. Надо в субботу к Маше записаться на маникюр, а то совсем как замарашка.
– Да там делов-то, – воодушевился Сергей, не заметив металла в моем голосе. – Завтра в обед заскочу к тебе в офис, подпишем. Мать говорит, ты у меня умница, всё поймешь. Семья же на первом месте.
– Семья, – повторила я. – Слушай, Серёг, а давай по-честному. Дача стоит два миллиона. Твой Хавейл – три с половиной. Где ты еще полтора возьмешь? Кредит на меня оформим? У тебя же кредитная история после того айфона как решето.
– Ну... – Сергей замялся. – Я думал, ты докинешь. У тебя же на вкладе лежат деньги. Ты же на черный день копила. А какой день чернее этого? Машина-то сыпется!
Я встала. Спокойно так встала. Подошла к окну, задернула шторы. Ткань плотная, пыльная, надо бы постирать.
– Значит так, Сергей. Черный день наступил. Прямо сейчас. Но не для меня, а для тебя.
– В смысле? – он нахмурился.
– В смысле – пошел вон.
Сергей замер. Глаза округлились, рот приоткрылся.
– Чего? Лен, ты чё, переутомилась?
– Я сказала – пошел вон. Прямо сейчас. Собирай свои танчики, наушники и майки со штампом Людмилы Ивановны. У тебя пятнадцать минут.
Я прошла в коридор и достала из шкафа большой черный мешок для мусора. Вернулась на кухню и швырнула его Сергею под ноги. Мешок шуршал так противно, громко.
– Собирайся, Серёж. Хавейла не будет. Дачи не будет. И меня в твоей жизни тоже больше не будет.
– Да ты офигела! – Сергей вскочил, лицо налилось багровым. – Ты меня выгоняешь? Из-за какой-то развалюхи в лесу? Да я на тебя пять лет потратил! Я тебе всё отдавал!
– Что «всё», Сережа? Свои тридцать пять тысяч, из которых я ни копейки не видела? Или свои советы, как мне тратить мои премии? Ты пришел сюда с рюкзаком, в котором были только старые кроссовки и надежда на халяву. Вот с этим рюкзаком и уходи.
– Я никуда не пойду! – Сергей уперся руками в стол. – Я тут прописан! По закону имею право!
Я достала телефон и начала набирать номер.
– Алло, полиция? Да, здравствуйте. У меня в квартире посторонний человек, угрожает, уходить отказывается. Да, собственник я. Нет, не муж, мы в разводе уже год как по факту, штамп в паспорте – дело техники. Жду.
Я соврала про полицию, нажала просто на пустой номер, но Сергей-то не знал. Он знал только, что я если сказала – сделаю.
– Ты... ты змея, Лена! – он кинулся в спальню, я слышала, как он с грохотом открывает шкаф. – Правильно мать говорила, ты сухая как вобла! Только о деньгах своих и думаешь! Кому ты нужна будешь в сорок пять? Сдохнешь на своей даче в обнимку с крыжовником!
Я стояла в коридоре, прислонившись к стене. Слушала, как он швыряет вещи. Как падает вешалка. Как он ругается себе под нос, поминая Михалыча и несостоявшуюся панорамную крышу.
Через десять минут он выкатился в прихожую. Мешок был набит абы как, из него торчал рукав той самой майки. В руках – рюкзак и кроссовки.
– Ключи на комод положи, – сказала я, не глядя на него.
– Подавись ты своей квартирой! – Сергей швырнул ключи. Они звякнули о дерево и упали на пол. – Ты еще приползешь ко мне! Когда поймешь, что одной – это край!
– Дверь закрой с той стороны, Серёж. Плотно.
Он вылетел из квартиры, громко хлопнув дверью. Аж зеркало в прихожей задрожало.
Я подошла к двери, повернула замок. Один раз. Второй.
Тишина.
Я вернулась на кухню. Села на табуретку. Холодильник гудел – старый «Атлант», всё никак не поменяю. На столе стояла его недопитая кружка чая. В воздухе еще пахло его сигаретами – курил, паразит, в форточку, хотя я запрещала.
Я взяла кружку и медленно вылила холодный чай в раковину. Помыла её. Тщательно.
Завтра надо будет позвонить слесарю, сменить замки. Мало ли, вдруг Людмила Ивановна свои дубликаты решит пустить в ход.
Потом я налила себе новый чай. Достала из заначки шоколадку, которую прятала от Сергея, а то он сметал всё сладкое за один присест. Отломила кусочек. Вкусно.
Посмотрела на телефон. 3500 за свет пришло в приложении. Ничего, теперь будет меньше. На одного едока и одного игрока в танчики меньше.
В субботу поеду на дачу. Одна. На электричке. И пусть там развалюха, и пусть забор кривой. Зато там пахнет флоксами. И бабушкой. И никто не будет считать, сколько я трачу на электричество и на свою жизнь.
Я вздохнула. Глубоко так, всей грудью. Стоять уже не было лень. Наоборот, захотелось встать и вымыть пол во всей квартире. Чтобы ни одной соринки от Хавейла не осталось.
Продай дачу, ага. Почку свою продай, Серёжа. А мой крыжовник – это моё. И я его никому не отдам.
А как бы вы поступили, если бы муж предложил продать ваше наследство ради своих хотелок? Стерпели бы или указали на дверь? Напишите в комментариях, мне важно знать, что я не одна такая «сухая вобла». Подписывайтесь на мой канал, здесь будем учиться выживать без паразитов.