Этот цикл статей не содержит ничего более, чем просто развлекательную историю.
Это решение назревало в воздухе нашей московской квартиры исподволь, как тихий разговор за стеной. Я, семнадцатилетний мечтатель, уже видел себя в коридорах "Бауманки", среди чертежей и логарифмических линеек. Но воздух конца восьмидесятых был густ и тяжел. Его накачивали сводками из Афгана, где гибли "шурави", эхом чужих разговоров о том, как "сына Марии Ивановны чуть не угробили в армии", и странной, щемящей тревогой, для которой не было названия.
Армия — тот гигантский, вечно голодный механизм, что пожирал два-три года жизни каждого мужчины, — начала давать сбои. Дети послевоенного бума выросли, а новое поколение, рожденное в эпоху брежневского "развитого социализма", было малочисленным и куда менее сговорчивым. Зачем идти в солдаты, если можно торговать дефицитом в ЦУМ-е или чинить автомобили в гаражах? Механизму не хватало винтиков. И тогда государство, с свойственной ему прямолинейной изворотливостью, запустило в университетские аудитории военкоматских "ловцов душ". Студенческие отсрочки отменили.
Именно в этот момент трезвый, прагматичный страх среднего советского класса — страх за единственного сына — нашел свой парадоксальный ответ. Лучшее укрытие от молоха срочной службы — это стать его не жертвой, а младшим управляющим. Спрятаться _внутри_ системы. Пусть пять лет в училище — но зато не два года в стройбате или, не дай бог, в горных ущельях под пулями. Пусть тяготы — но зато погоны, паек и ясная карьера. Это был холодный расчет, родительский инстинкт, облеченный в форму военно-учетной специальности.
Мой успешный дядя, выпускник Киевского высшего инженерного радиотехнического училища имени Покрышкина (КВИРТУ), приезжал к нам не просто в гости. Он прибывал с инспекцией, как живое доказательство правильности этого уравнения. Его щегольской джинсовый костюм, истории о жизни за границей и главное — его дача, машина и дефицитная финская сантехника в квартире — были весомее любой агитационной брошюры. Он был идеальным продуктом системы, и система его щедро кормила.
Разговор о смене вектора с Бауманки на КВИРТУ состоялся не как бурная дискуссия, а как принятие неизбежного. Родители говорили о "стабильности", квартирах, зарплатах и "продолжении семейной традиции" предков-казаков. Дядя кивал, прикладываясь к рюмке коньяка из чекового магазина "Березка". Я слушал, глядя в окно. Мои познания о реальной службе ограничивались уроками НВП от вредного отставного майора и героическими кинобоевиками, где война была чистой, а офицеры — благородными. Это был разговор слепых с зрячим, где зрячим считался дядя, и его авторитет был непоколебим.
Я согласился. Не из призвания, а из смутного чувства долга, смешанного с любопытством и легким головокружением от крутого поворота судьбы. Это был не выбор — это была капитуляция перед общей логикой выживания, которую все вокруг считали единственно верной.
В феврале 1988 года, подписав заявление в военкомате, я стал абитуриентом. Меня проверили на годность, обстоятельно и без эмоций, как проверяют станок перед долгой работой. И признали условно пригодным — мол, железо прочное, будет что на этой "фабрике офицеров" ковать. Так начался мой путь в ту самую систему, от которой моя семья так мудро решила меня спасти.
Продолжение здесь
