Кот Васька знал, что он – Васька. Только ему было всё равно, что о нём думают, говорят и как его зовут.
Васькой его звали жители деревни Квашино, где кот жил и работал по мышам. Все знали этого башкастого, белого с серыми пятнами котяру. Взгляд он имел тяжёлый, людей обходил стороной, а своих собратьев мужского пола гонял нещадно.
Вся кошачья молодежь в этой деревне имела Васькины гены. Не допускал он пришлых на свою территорию. Когтил немилосердно и гнал в шею. Но ещё чаще трусливые соперники не выдерживали грозного Васькиного гудения. Как опушится Васька вздыбившейся шерстью (а, надо сказать, несмотря на уличное своё проживание, особо пушистым Васька не был), как загудит. Так, что дети в округе на улицу боялись выходить. И хвостатые красавцы, по незнанию или по тщеславию какому вдруг забредшие в Квашино, не выдерживали. Позорно ретировались, не вступая в контакт.
Но мотор у Васьки в груди ревел пламенный; требовалось жар борьбы унимать. Ходил и он в наступательные походы, не наживы ради, не ради наложниц ласковых. Себя показать, проверить силушку богатырскую. Находил себе ровню, бился не на страх. Никогда побеждённым не уходил, хоть и потрёпан бывал крепко, уши рваные имел и шрамов неисчислимое количество.
Но недолог кошачий век, состарился и Васька. Всё тяжелее становилось гудеть, желания притупились, при виде котят не фыркал, а даже, смущаясь, обнюхивал – обнаружилась сентиментальность. Вылазки в соседние районы прекратил. Всё больше теперь подрёмывал на припёке, поглядывая из-под седых бровей на квашинское житие.
Молодёжь кошачья заслуги былые знала, а кто не знал, тому передавали мявом. На трон никто не претендовал и никто пенсионера районного значения не трогал.
Только Васька гордый был, всё видел, всё понимал. Последней каплей стала миска с кормом, появившаяся возле им облюбованного пригорка – сердобольный привет от односельчан. Этого он уже стерпеть не мог.
Пора, значит. Пора.
***
Март кружил кошачьи головы. Наполнял птичьим гомоном и ярким светом дни. Ширил свободные от снега кольца вокруг деревьев. Гремел днём капелью.
Но не будоражил март Ваську. Он шёл, не задумываясь. Точнее, брёл. Полагалась ему брести. Туда, откуда не возвращаются. Подальше от своих родных мест, где всё перехожено и знако м каждый бугорок и норка; каждый котёнок или правнук тебе, или внук, или сын. В угрюмом Васькином взгляде не осталось ничего, кроме стылой решимости. Никто не учил его, как умирать. Само это пришло. Без страданий и ветхости. Уйти, как жил. Прямо и без сомнений.
Когда вышел на упругую по утреннему насту тропинку, давно нехоженую, но отвердевшую под ночными заморозками, захотелось лечь. Потянуло к земле непреодолимой тягой. Васька мявкнул удовлетворённо и улёгся на бок, лапы вытянул, морду запрокинул, глаза закрыл. Приготовился.
***
- Ой, котик! – воскликнула Оленька, взмахнув белым рукавицами.
Игорь поспешил к ней, проваливаясь в подтаявший снег.
Приехали отдохнуть, Оленька пожелала. Дом Игорю достался по наследству. Когда-то жили дед с бабкой, померли давно, завещали внуку. Продавать рука не поднималась, мотался раз-два в год. И вот новая подруга прознала, захотела деревенской романтики. Игорь хмыкнул, головой качнул – да пожалуйста!
- Переехали его, что ли? – подошёл он ближе.
Они прогуливались. Забрели далеко от деревни, занесло в сторону от наезженной дороги. Игорь взмок, выдёргивая ноги – как лось проваливался под наст. А подругу снег держал, она шелестела невесомо поверху, и всё кругом, весь этот март ей очень нравился. Зарумянилась, улыбалась, довольная. И тут кот.
- И чего он тут забыл? - задумался Игорь.
Васька (а это был он) голову приподнял, выдернутый переполохом с последнего пути. Ухом своим изодранным недовольно шевельнул. Мяукнул пронзительно и возмущённо.
- Бедненький, - склонилась над ним Оленька. – Надо его с собой забрать и вылечить.
Игорь животных любил. Но на расстоянии.
- Да он не жилец, сразу видно, - вяло возразил он.
Оленька метнула в него возмущённый взгляд, и он покорно сгрёб Ваську на руки. Ухватил, как родного - под присмотром подруги было не до брезгливостей.
Васька затопорщился было, завибрировал гневно, но на полпути взяли его, сил почти не осталось. Поник безвольно на руках Игоря, прикрыл мутные глаза.
