Светлана держала в руках чек из «Леруа Мерлен» — три тысячи четыреста рублей. Карниз для шторы в ванную. Старый провисал уже полтора года, и каждый раз, когда Светлана задёргивала занавеску, крепление скрипело так, будто вот-вот вырвется из стены. Она откладывала замену, потому что это была мелочь. Потом откладывала, потому что забывала. Потом просто перестала замечать скрип.
Муж стоял в дверном проёме кухни. Виктор редко стоял — он обычно сидел или двигался, но не замирал вот так, в промежутке между комнатами. Светлана заметила это боковым зрением, прежде чем услышала вопрос.
— Ты что, на карниз потратила?
Вопрос был произнесён ровно. Без интонации. Светлана подняла глаза от чека. Виктор смотрел не на неё — на её сумку, из которой она только что достала кошелёк.
— Да, — сказала она.
— А зачем?
Светлана не ответила сразу. Она пыталась понять, что именно он спрашивает. «Зачем карниз» — это один вопрос. «Зачем ты тратишь деньги» — совсем другой.
Три дня назад Виктор впервые за двадцать восемь лет брака спросил, сколько она зарабатывает. Не «как дела на работе», не «много ли учеников в этом месяце» — а конкретную цифру. Светлана вела частные уроки английского, в основном школьников, готовящихся к ЕГЭ. Летом учеников было меньше, осенью — больше. Доход плавал, но Виктор никогда этим не интересовался.
Она ответила: сорок-пятьдесят тысяч, в зависимости от месяца. Виктор кивнул. Светлана ждала продолжения — почему спросил, к чему это — но муж просто вышел из комнаты.
В тот вечер она долго не могла уснуть. Лежала и думала: может, у него проблемы на работе. Может, их отдел сокращают. Может, он узнал что-то о пенсии, о каких-то выплатах, о чём-то, что требует подсчётов. Светлана перебирала варианты, как карточки в колоде, и ни одна не ложилась правильно.
Виктор работал начальником отдела закупок на заводе железобетонных изделий. Должность звучала солидно, зарплата была стабильной. Светлана никогда точно не знала, сколько он получает, — это было одно из тех негласных правил, которые существовали в их семье с самого начала. Деньги Виктора шли на квартиру, машину, крупные покупки. Деньги Светланы были «на хозяйство» — то есть на всё остальное: продукты, бытовую химию, мелкий ремонт, лекарства, подарки внукам.
Это никогда не обсуждалось вслух. Просто так сложилось. Когда дети были маленькие, Светлана работала в школе, получала копейки, и было естественно, что основной добытчик — Виктор. Потом она ушла в репетиторство, доход вырос, но система не изменилась. Её деньги по-прежнему считались чем-то вспомогательным. Чем-то, что не требует учёта.
— Зачем — что? — переспросила Светлана. Она стояла у кухонной стойки, чек всё ещё в руках. — Зачем карниз?
— Зачем ты его купила.
— Потому что старый сломан.
— Он два года такой висит.
— Полтора.
Виктор чуть склонил голову набок. Это был его жест, который Светлана знала давно, — он означал, что муж не понимает логику собеседника и даёт ему шанс объясниться. Раньше этот жест появлялся, когда дочь приносила двойку или когда сын просил денег на что-то, что Виктор считал бессмысленным.
— И что изменилось? — спросил Виктор. — Почему сейчас?
Светлана хотела сказать: «Потому что я была в магазине и вспомнила». Или: «Потому что он упал вчера, когда я принимала душ». Или: «Потому что мне пятьдесят четыре года и я имею право купить карниз, не объясняя причин».
Она не сказала ничего из этого. Она положила чек на стол, рядом с кошельком, и начала разбирать сумку с продуктами.
Неделю назад Светлана ездила к дочери. Марина жила в сорока минутах на электричке, в новостройке, где пахло штукатуркой и пластиком. Внуку Мише было четыре, и он бегал по квартире с игрушечным динозавром, врезаясь во всё подряд.
Марина выглядела уставшей. Не от ребёнка — от чего-то другого. Светлана не спрашивала напрямую, но дочь сама заговорила, когда Миша наконец уснул.
— Мам, у тебя есть отложенные деньги? Ну, свои?
Светлана удивилась вопросу.
— В смысле — свои?
— Ну, которые папа не трогает. Которые твои.
— У нас всё общее.
Марина посмотрела на неё странно. Не с осуждением — скорее с чем-то похожим на жалость. Или на удивление. Светлана не смогла определить точно.
— Мам, — сказала Марина, — ты понимаешь, что это ненормально?
Светлана не стала спорить с дочерью. Она кивала, слушала, говорила: «Да, я понимаю, но у нас так сложилось». Марина рассказывала про подруг, у которых раздельные счета, про статьи, которые читала, про финансовую грамотность. Всё это звучало правильно. Всё это не имело никакого отношения к жизни Светланы.
В электричке обратно она смотрела в окно на проплывающие дачные посёлки и думала: а сколько у неё, собственно, денег? Если посчитать? Если сложить всё, что она заработала за тридцать лет? И куда это ушло?
Она не могла ответить. Не потому что не помнила, а потому что никогда не считала. Деньги приходили и уходили — на детей, на дом, на то, что было нужно. Идея «своих» денег казалась ей странной. Как будто её спросили: «А сколько у тебя своего воздуха?»
На следующий день после визита к Марине Виктор спросил про зарплату. Светлана не связала эти события сразу. Только потом, позже, когда уже лежала без сна, подумала: совпадение? Или дочь ему позвонила? Или он услышал что-то по телефону?
Она не стала спрашивать.
Виктор не ушёл с кухни. Он стоял и смотрел, как Светлана раскладывает продукты: молоко в холодильник, хлеб на полку, яблоки в вазу.
— Три с половиной тысячи на карниз, — сказал он. Не спросил — констатировал.
— Три четыреста, — машинально поправила Светлана.
— Это много.
Она остановилась. Пакет с яблоками завис в воздухе.
— Много для чего?
— Просто много.
Светлана повернулась к мужу. Виктор был в домашних штанах и футболке, которую она купила ему два года назад на День защитника Отечества. Футболка была серая, с логотипом какой-то спортивной марки. Виктор не занимался спортом, но логотип ему нравился.
— Виктор, — сказала Светлана, — ты можешь объяснить, что происходит?
Он не объяснил. Он сказал: «Ничего не происходит». Потом добавил: «Просто спрашиваю». Потом ушёл в комнату, к телевизору.
Светлана осталась на кухне одна. Она доложила яблоки, сложила пакеты, протёрла стол — хотя он был чистый. Руки двигались сами, по привычке, а голова пыталась понять: это что было?
За двадцать восемь лет Виктор ни разу — ни разу — не комментировал её траты. Она покупала одежду себе — молча. Покупала подарки детям — молча. Ездила к подруге в Тулу, оплачивала гостиницу — молча. Это было частью их договора, который никто никогда не произносил вслух: она не спрашивает про его деньги, он не спрашивает про её.
И вот теперь — карниз. Три тысячи четыреста рублей. Внезапно — «много».
Когда они поженились, ей было двадцать шесть. Виктор казался надёжным — и был надёжным. Он никогда не кричал, не поднимал руку, не тратил деньги на глупости. Он работал, обеспечивал, решал проблемы. Светлана всегда считала, что ей повезло.
Утром всё было как обычно. Виктор пил кофе, читал новости в телефоне. Светлана готовила завтрак. Яичница, тост, огурец — его стандартный набор уже лет десять.
— Ты сегодня поздно? — спросила она.
— Как обычно. К семи.
— Я к Ольге схожу вечером. На час, может два.
Виктор кивнул, не отрываясь от телефона.
Светлана хотела добавить: «Ты не против?» — но не добавила. Она никогда раньше не спрашивала разрешения. Почему сейчас должна начинать?
Ольга была подругой со школы. Они виделись раз в две недели, пили чай, жаловались на жизнь. Это был ритуал, который обе ценили.
В этот раз Светлана рассказала про карниз. Не сразу — сначала были новости про Ольгиного сына, про её работу, про очередной сериал, который «надо посмотреть». Потом Светлана сказала:
— Виктор спросил, на что я трачу деньги.
Ольга поставила чашку.
— В смысле — спросил?
— Спросил. Я купила карниз, а он спросил — зачем.
Ольга молчала секунд десять. Потом сказала:
— Света, а ты не думала, что у него кто-то есть?
Эта мысль не приходила Светлане в голову. Она казалась абсурдной — Виктор, которому шестьдесят, с его пузом и редеющими волосами, с его привычкой засыпать перед телевизором в девять вечера? У него — кто-то?
— Оля, ты что, — сказала Светлана. — Это смешно.
— Почему смешно? Когда мужик начинает считать деньги жены — значит, где-то ему надо тратить.
Светлана покачала головой. Но вечером, возвращаясь домой, она поймала себя на том, что смотрит на телефон Виктора. Он лежал на тумбочке в прихожей, экраном вниз. Так он лежал всегда. Или не всегда?
Она не стала проверять телефон. Это было бы глупо. Это было бы унизительно. Светлана не была из тех жён, которые роются в чужих вещах.
Но ночью, снова проснувшись в темноте, она думала: а если Ольга права? Не про «кого-то» — но про что-то. Что-то изменилось. Что-то, чего Светлана не видит.
За двадцать восемь лет их жизнь превратилась в механизм. Каждый знал свою роль, свои движения. Никто не нарушал траектории. И вдруг — вопрос про карниз. Вдруг — «много».
Что это было?
Через три дня Виктор снова спросил. Светлана была в аптеке, купила витамины — себе и мужу — и крем для рук. Чек на две тысячи с чем-то. Она выложила покупки на стол, и Виктор, проходя мимо, взял коробку с витаминами.
— Это что?
— Витамины. Мне и тебе.
— Сколько?
— Восемьсот рублей. За обе упаковки.
Виктор посмотрел на коробку, потом на неё.
— А зачем?
Светлана почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не обида — что-то другое. Что-то похожее на удивление, но острее.
— Виктор, — сказала она, — ты всегда пил эти витамины.
— Я не про витамины. Я про то, что ты каждый день что-то покупаешь.
«Каждый день что-то покупаешь».
Светлана повторила эту фразу про себя несколько раз, пытаясь понять, что она означает. Продукты? Она покупает продукты, потому что они едят каждый день. Мелочи? Какие мелочи? Карниз за полтора года? Витамины, которые Виктор сам просил купить в прошлом месяце?
— Я покупаю то, что нужно, — сказала она.
— А что не нужно?
— Что — не нужно?
— Ну, что ты покупаешь такого, что не нужно?
Светлана стояла посреди кухни, и ей вдруг показалось, что она даёт показания. Что её допрашивают. Что она должна оправдываться за каждую потраченную копейку.
Она не стала отвечать.
Виктор ждал ответа. Светлана видела это по его лицу — он не собирался уходить, пока не услышит объяснение. Раньше это работало: пауза, молчание, ожидание — и собеседник заполнял тишину, говорил что-то, оправдывался.
Светлана молчала.
Прошло секунд тридцать. Может, минута. Время стало густым, неповоротливым.
Виктор нахмурился.
— Ты что, обиделась?
— Нет.
— Тогда почему молчишь?
— Потому что мне нечего сказать.
Виктор ушёл. Не хлопнул дверью — просто вышел в комнату. Светлана слышала, как включился телевизор.
Она стояла у стола и смотрела на витамины. На крем для рук. На свои руки — с пигментными пятнами, с набухшими венами, с кольцом, которое носила тридцать лет.
Когда-то её руки были другими. Когда-то вся она была другой. Девочка, которая думала, что выйти замуж — это главное достижение. Женщина, которая растила детей, вела дом, зарабатывала деньги и отдавала их в «общий котёл». Ни разу за все эти годы она не спросила: а куда уходит моё?
Потому что не было «моего». Было — наше.
Вечером Светлана позвонила Марине.
— Мам? Всё нормально?
— Да, всё хорошо. Слушай, я хотела спросить. Ты с папой разговаривала недавно?
Пауза.
— В смысле?
— Ну, созванивались?
— Мам, мы созваниваемся раз в месяц, ты же знаешь. На его день рождения созвонились. А что?
Светлана помолчала. Значит, не Марина. Значит, он не от дочери узнал что-то. Значит, это… что?
— Ничего, — сказала она. — Просто так спросила.
На работе — если можно назвать работой уроки на дому — Светлана провела занятие с Настей, одиннадцатиклассницей, готовящейся к ЕГЭ. Настя была умной девочкой, но ленивой. Светлана объясняла conditionals уже третий раз и видела, что половина не усваивается.
— If he had asked me, — сказала Настя, — I would told him.
— Would have told, — поправила Светлана.
— А какая разница?
— Большая. «Would told» — это ошибка. «Would have told» — это правильно.
Настя пожала плечами. Для неё это не имело значения. Сдаст ЕГЭ, поступит куда-то, забудет английский через год.
Светлана думала: а если бы он спросил меня? Если бы Виктор двадцать восемь лет назад спросил: «Как ты хочешь жить? Как мы будем делить деньги?» — что бы она ответила?
Она не знала.
Прошла неделя. Виктор больше не спрашивал про траты. Не потому что тема закрылась — Светлана чувствовала это. Тема висела в воздухе, как запах гари после потушенного пожара.
В субботу Светлана поехала в торговый центр. Ей нужна была новая сумка — старая протёрлась по углам, молния заедала. Она нашла подходящую за четыре с половиной тысячи. Не дорогую, не дешёвую. Нормальную.
У кассы она достала карту и на секунду замерла. Рука с картой зависла над терминалом.
Виктор спросит. Скажет: «Зачем новая сумка? Старая ещё рабочая».
Светлана приложила карту. Терминал пискнул. Кассир протянул ей пакет.
Всю дорогу домой она думала: это моё. Мои деньги. Моя сумка. Почему я должна оправдываться?
Дома она не спрятала покупку. Положила пакет на кресло в прихожей, разулась, прошла на кухню.
Виктор был в комнате, смотрел футбол.
Светлана сделала себе чай. Потом достала сумку из пакета, переложила вещи из старой. Кошелёк, ключи, телефон, салфетки, таблетки от давления. Маленькая жизнь, умещающаяся в кожаный прямоугольник.
Виктор прошёл мимо кухни. Остановился.
— Новая?
— Да.
Он смотрел на сумку. Светлана смотрела на него.
Пауза.
— Хорошая, — сказал Виктор и пошёл дальше.
Светлана не поняла, что произошло. «Хорошая» — и всё? Без вопросов? Без «сколько стоит»?
Что-то изменилось. Но она не понимала — что. Виктор сдался? Или готовит что-то? Или проверяет?
Она вспомнила, как в детстве боялась отца. Не потому что он бил — он никогда не бил. Но когда он молчал, было страшнее, чем когда кричал. В молчании пряталось что-то, чего маленькая Света не могла ни понять, ни контролировать.
Виктор не был похож на её отца. Но это молчание — «хорошая» — ощущалось так же.
Вечером, когда Виктор уже лёг, Светлана сидела в кухне с телефоном. Она открыла банковское приложение.
На счету было сто сорок две тысячи. Это были её деньги — всё, что осталось от работы за последние полгода. Раньше она не смотрела на эту цифру. Деньги приходили, уходили — на хозяйство, на мелочи, на подарки.
Сто сорок две тысячи. Это много или мало?
Она не знала. Она никогда не сравнивала.
На следующей неделе Светлана пошла в банк. Не в приложение — физически, в отделение. Попросила выписку по совместному счёту, на который Виктор переводил деньги «на хозяйство».
Операционистка посмотрела на неё с профессиональной вежливостью.
— Вам за какой период?
— За год.
Светлана смотрела на распечатку. Поступления от Виктора — тридцать тысяч в месяц, как по расписанию. Траты — продукты, коммуналка, аптека. Всё стандартно.
А потом она увидела: в марте Виктор снял пятьдесят тысяч наличными. В апреле — ещё сорок. В июне — двадцать пять.
Она не помнила, чтобы он говорил об этих снятиях.
Светлана сложила распечатку и убрала в сумку. Новую сумку. Ту, за которую не пришлось отчитываться.
Она шла домой и думала: это ничего не значит. Виктор мог потратить на ремонт машины. На подарок кому-то. На что-то рабочее. Он никогда не отчитывался, и она не спрашивала — таков был договор.
Но договор изменился. Теперь он спрашивает её. Значит, она имеет право спросить его?
Дома Светлана достала распечатку. Положила на стол. Виктор был в комнате.
Она хотела позвать его. Хотела сказать: «Можем поговорить?» Хотела спросить про снятия, про карниз, про всё.
Но не позвала.
Вместо этого она убрала распечатку в ящик письменного стола. Под старые квитанции, под инструкции от бытовой техники, под слой бумаг, которые никто не перебирал годами.
Может, позже.
Вечером Виктор был непривычно разговорчив. Рассказывал про работу — какой-то тендер, какие-то поставщики. Светлана слушала вполуха. Она думала о распечатке в ящике. О ста пятнадцати тысячах, снятых за три месяца. О вопросе «зачем карниз».
— Ты меня слушаешь? — спросил Виктор.
— Да.
— Что я сказал?
— Про тендер.
Виктор кивнул. Но что-то в его взгляде изменилось — мелькнуло и погасло. Светлана не смогла определить, что именно.
Ночью она лежала без сна. Виктор спал рядом — как всегда, повернувшись спиной.
Сто пятнадцать тысяч. Три снятия за три месяца. Потом вопросы о её тратах. Это могло быть связано. Или не могло. Она не знала.
Раньше бы она спросила. Раньше бы переживала вслух, требовала объяснений. Но раньше было давно — так давно, что Светлана не могла вспомнить, какой она была тогда.
Сейчас она просто лежала. Смотрела в потолок. Слушала дыхание мужа.
Не спросила — и не собиралась спрашивать. Пока.
Утром Светлана пила кофе на кухне. Виктор уже ушёл на работу. Она достала телефон, открыла чат с Мариной.
«Привет. У вас всё хорошо?»
Дочь ответила через минуту: «Да, мам, всё норм. А у вас?»
Светлана набрала: «Да, всё хорошо».
Потом стёрла. Набрала снова: «Есть разговор».
Потом стёрла и это.
Написала: «Скучаю по вам» — и отправила.
Это было правдой. Одной из многих.
Карниз в ванной больше не скрипел. Светлана дёрнула занавеску — крепление держалось ровно, без звука.
Три тысячи четыреста рублей. Столько стоила тишина.
Она думала: вот так и жизнь. Покупаешь что-то, чего не замечаешь. Привыкаешь к скрипу, а потом он исчезает — и ты даже не помнишь, каким он был.
Вопрос Виктора тоже исчезнет. Она будет покупать — продукты, витамины, сумки — и он перестанет спрашивать. Или не перестанет. Или спросит что-то совсем другое.
Через две недели Виктор принёс ей цветы. Три розы, бордовые. Без повода. Светлана взяла букет, поставила в вазу.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что.
Она смотрела на цветы. Они были красивые. Дорогие, наверное — в этом сезоне розы всегда дороже.
Она не спросила: сколько стоили.
Не потому что ей было всё равно. А потому что не хотела начинать.
Так и осталось.
Распечатка — в ящике. Вопросы — незаданные. Цветы — в вазе, пока не завяли.
Светлана готовила ужин, когда Виктор пришёл с работы. Он повесил куртку, вымыл руки, сел за стол.
— Пахнет вкусно, — сказал он.
— Рагу.
— Люблю твоё рагу.
Она поставила перед ним тарелку. Он начал есть. Всё было как всегда. Почти.
Через месяц Светлана завела отдельный счёт. Не сказала Виктору. Не сказала Марине.
Переводила туда понемногу — пять тысяч в месяц, иногда десять. Ничего особенного. Просто — своё.
Она не знала, зачем это делает. На случай чего? На случай кого?
Она не называла это «заначкой» — слово казалось постыдным. Называла «резервом». Резерв рос.
Однажды, уже зимой, Виктор снова спросил про траты. Светлана купила пальто — тёплое, с капюшоном, на распродаже.
— Дорогое?
— Нет. Со скидкой.
— Сколько?
Она посмотрела ему в глаза.
— Ты правда хочешь знать? Или хочешь, чтобы я отчитывалась?
Он не ответил. Она кивнула — сама себе — и пошла развешивать пальто.