Слышал я, что про ту историю в деревне болтают. Мол, пришёл тигр, верёвки перегрыз, а потом ещё и до дома проводил. Бредни это всё и домыслы дураков, которые лес только на картинках видели. Тигр в нашей глуши — гость редкий, да и не в его привычках свидетелей спасать. На деле всё было куда хуже и проще. Вот как было на самом деле…
Меня привязали к сосне на закате. Браконьеры эти действовали быстро, по-деловому. Знать я их не знал — не наши это были. Обычно ведь как: свои же мужики из Марьевки протоколы нарушают, петли ставят или косулю бьют без лицензии. Сколько на них бумаг ни пиши, а голод — он не тётка, я всё понимал, хоть и гонял их для порядка. А тут — заезжие гастролёры. На дорогих джипах, со снаряжением, на которое мне три года пахать надо.
Я их на солонце прижал. Тихо подошёл, думал — припугну, протокол оформлю. Но эти даже разговаривать не стали. Один, здоровый такой, с лицом как из камня высеченным, просто приложил мне прикладом в висок. Очнулся я уже со стянутыми за спиной руками.
— Ну что, командир, — хрипло сказал тот, что поменьше, затягивая на моей груди капроновый шнур. — Ты нам всю охоту чуть не испортил. Теперь посиди, подумай. Говорят, тут к ночи хозяин выходит, старый шатун. Вот вы с ним и потолкуете по душам.
Они ушли, даже не оглянувшись. Оставили меня одного в сгущающихся сумерках. Тайга в это время меняется. Исчезают птичьи голоса, наваливается тяжёлая, ватная тишина, в которой каждый хруст кажется опасным.
Шнур впивался в рёбра, руки затекли так, что пальцев я уже не чувствовал. А самое паршивое — гнус. Комарьё и мошка почуяли живую плоть и налетели тучей. Лицо горело, глаза заливал пот, а почесаться — никак. И вот тогда я услышал его.
Сперва это был просто запах. Тяжёлый, вонючий дух гнилого мяса и шерсти. Так пахнет только он — медведь. Потом послышался хруст валежника. Тяжёлый такой, уверенный. Медведь не крадётся, ему в этом лесу бояться некого.
Я замер, перестав даже дышать. Из кустов метрах в десяти от меня показалась бурая туша. Огромный, горбатый, с седой мордой. Он остановился, повёл носом, поймав мой запах, и медленно, переваливаясь с лапы на лапу, двинулся прямо ко мне.
В голове пульсировала только одна мысль: «Вот и всё, Иван. Не в Питере на ноже, так здесь, на сосне, закончишь».
Медведь подошёл вплотную. Я чувствовал его горячее дыхание. Зверь поднялся на задние лапы, став в два раза выше меня, и занёс тяжёлую когтистую лапу. В этот момент я не просил чуда. Я просто закрыл глаза и вспомнил вкус ключевой воды у себя на кордоне.
*************
Но вместо боли уши резанул такой хриплый, утробный звук, что волосы под шапкой зашевелились. Это был не рёв медведя. Это был звук страшного спасения.
Я распахнул глаза. Оранжево-чёрная тень ударила косолапого прямо в бок. Тигр. Настоящий амурский самец, мощный, как паровоз. Он не просто прыгнул — он впечатался в медведя, сбивая его с лап.
Зверьё сцепилось в один неразделимый клубок. Медведь яростно отмахивался, рвал когтями воздух, стараясь прижать полосатого к земле своим весом. Тигр же был хитрее: он изворачивался, впивался зубами в загривок, работал задними лапами, стараясь вскрыть брюхо противнику.
Вокруг летела грязь и клочья шерсти. От этого боя веяло такой первобытной мощью, что я, привязанный к сосне, чувствовал себя песчинкой. Воздух здесь был странный, тяжёлый. Мы стояли на краю старого торфяника, который тлел глубоко под землёй уже третий год. Снег тут не лежал — он таял, едва коснувшись почвы. Вода в ямах пузырилась, от неё шёл пар, и в этих горячих проталинах среди зимы нагло зеленела трава. Из-под прелого мха пробивались алые ягоды клюквы и мелкие белые цветы подбела, которые почуяли ложное тепло и распустились раньше срока.
И вот в этом липком мареве, среди туч проснувшегося от жара гнуса, звери продолжали свою битву. Медведь, взревев от боли, всё же улучил момент. Он извернулся и мёртвой хваткой вцепился тигру в заднюю лапу. Послышался хруст кости. Полосатый взвизгнул, ударил когтями в ответ, и они, сплетясь в единый яростный ком, покатились по склону.
Впереди чернел провал — старый овраг, размытый подземными горячими водами. С громким треском валежника оба хищника рухнули вниз. Глухой удар, всплеск воды, и тишина. Только пар от торфяника продолжал лениво подниматься вверх, да мошкара всё так же лезла мне в глаза, налетев еще больше, почуяв свежую кровь на снегу.
Что сталось там, на дне оврага, я не видел. Тишина стояла такая, что было слышно, как лопаются пузырьки в кипящей торфяной жиже.
*************
Через час, когда я уже окончательно перестал чувствовать кисти рук, из темноты вынырнул луч фонаря. Он прыгал по стволам, шарил по кустам, пока не упёрся мне в лицо. Я зажмурился.
— Мать твоя корова... Иваныч, ты, что ли? — голос Сани, моего напарника, дрожал от смеси испуга и облегчения.
Он подбежал, на ходу выхватывая нож. Лезвие полоснуло по капрону, и я мешком осел на тёплую, парящую землю. Ноги не держали, в голове гудело, как в пустом котле. Саня подхватил меня под руку, не давая завалиться в торфяную жижу.
— Тише, тише, погоди… сейчас... Ты живой вообще? — Саня оглядывался по сторонам, водя стволом карабина по кустам. — Тут такой рёв стоял, я думал, гора рушится. Весь снег в кровищи, клочья... Это кто ж тут так сошёлся?
— Тигр с косолапым... — прохрипел я, растирая затекшие запястья. Боль возвращалась рывками, будто в вены битое стекло залили. — В овраг ушли. Не лезь туда, Саня. Там сейчас такая каша, что живым никто не выберется.
— Понял, не дурак, — напарник помог мне подняться. — Пошли к машине... Я «уазик» на просеке бросил, побоялся шуметь.
До просеки мы дотащились минут за двадцать. Моя «Нива» стояла сиротливо, наклонившись на один бок. В свете фонаря стало видно: заднее правое колесо сошло до самого диска. Не просто спустило — в бочине зияла аккуратная дыра.
— Вот же гниды, — Саня сплюнул и бросил карабин на переднее сиденье. — Сначала привязали, потом колёса порезали. Это чтоб ты точно догнал – не шутят они, если вдруг выпутаешься.
Он достал из багажника домкрат и запаску. Я присел на корточки рядом, стараясь унять дрожь.
— Значит, знали, куда идти, — я взял балонный ключ. — Гастролёры, Саня. На «крузаках», в камуфляже модном, а повадки как у шакалов. Наши мужики хоть и браконьерят, но на смерть в лесу не бросят. Максимум — по морде дадут и рацию отберут.
— Думаешь, заезжие? — Саня налёг на ключ, гайки поддались со скрипом. — Сейчас таких много. У них охота — это когда в одной руке карабин за полмиллиона, а в другой стакан вискаря. Для них егерь — это так, досадная помеха в лесу.
— Помеха, — я кивнул, глядя в сторону чёрного леса, где в овраге затихли звери. — Они ведь думали, медведь меня приберёт. Концы в воду, торфяник всё спишет.
— А тигр откуда? — Саня накинул запаску и начал наживлять болты. — У нас их пять лет не видели.
— Оттуда же, откуда и гнус в декабре. Почуял тепло, пришёл на проталины. Может, раненый был, или просто территорию делил. Если б не он, Саня, ты бы меня уже по частям собирал.
— Ладно, Иваныч, — напарник затянул последний болт и убрал домкрат. — Поехали на кордон. Там спиртом «разотрёмся», а завтра будем думать, как этих «туристов» за жабры брать. У меня есть подозрение, что они в Марьевке на базе отдыха встали. Других мест для таких павлинов тут нет.
Я сел за руль, вцепившись в баранку. Руки всё ещё ныли, но внутри уже закипала та самая злая, оперская тяга.
*******************
Проехали мы с полкилометра, и я решил в лоб по тракту не идти. Свернули в обход, через лосячьи кормушки — там дорога заваленная, но для «Нивы» привычная. Хотел глянуть, не попортили ли солонцы. И точно, едва выбрались на старую просеку, как фары выхватили рваные шрамы на снегу. Следы колёс с широким протектором уходили в сторону, меж густого ельника.
— Вот они, суки! — выплюнул Саня. — Видать, решили, что дело сделано, и затаились. Недалеко же уехали.
Саня перезарядил свой карабин. Мы двинулись дальше на пониженной передаче. Недалеко впереди, за елями, показалась задняя часть чёрного внедорожника. Машина стояла брошенная, частично занесённая снегом.
Мы вышли вместе, стараясь быть тихими. Лес был безмолвен. Пройдя немного, Саня остановился и выставил ствол вперёд.
— Гляди, — прошептал он.
На снегу у края леса лежало тело женщины.
— Это чего это? — спросил я, чувствуя холод внутри.
Саня подошёл ближе, проверил её и отпрянул, качая головой.
— Видимо, что-то серьёзное, — сказал он. — Тут уже не браконьерство. Надо вызывать полицию. Дело дрянь.
Я посмотрел на внедорожник. Дверцы были открыты, внутри беспорядок. Тех, кто был на машине, нигде не было.
— Разгулялись, — выдохнул я. — Это уже не наши дела. Надо сообщать.
Саня достал рацию.
— А если они из тех, кого лучше не трогать? — спросил он.
************
До Марьевки дотянули на одном дыхании. Машину кидало в колее, Саня вцепился в руль до белых костяшек, а я чувствовал, как под тряпками, что он намотал ещё в лесу, всё сильнее дёргает разодранные запястья.
Медпункт в Марьевке — это пристройка к старой школе. Николаевна, наша фельдшерица, открыла не сразу. Вышла в накинутом на ночную сорочку пуховике глянула на нас хмуро.
— Зааходите…
Внутри пахло спиртом. Николаевна включила лампу над столом, разрезала мои повязки ножничками и только тогда крякнула.
— Это ж как надо было дёргаться, чтоб так капроном кожу до кости содрать? — она начала промывать раны, и я заскрипел зубами. — Иваныч, ты в следующий раз сразу под трактор ложись, мне работы меньше будет. Запястья в лохмотья, живого места нет.
— Ты зубы не скаль, Николаевна, — прохрипел я. — Скажи лучше: на «Кедровом береге» гости всё ещё гуляют? Те, что на чёрных джипах.
Она на секунду замерла с ваткой в руках. Посмотрела на Саню, который подпёр плечом дверной косяк, не выпуская карабин.
— Гуляют, — тихо ответила она. — Вечером за добавкой в сельмаг заезжали. Только девок с ними уже не было. Сами мужики злые, дёрганые. Слышь, егерь... ты бы не лез к ним ночью. У них там охранник на въезде стоит. Лёньку вчера днем приложил по голове...
Саня сплюнул в угол, за что тут же получил тяжёлый взгляд Николаевны.
— Не наше, говоришь? — Саня погладил затвор. — Там в лесу девка лежит с дыркой в груди. Симпатичная, молодая. Тоже, поди, из их компании. Иваныча вон к дереву прикрутили, чтоб медведь сожрал. Как думаешь, Николаевна, наше это дело или пусть дальше по тайге гастролируют?
Фельдшерица ничего не ответила, только туже затянула чистый бинт. А в окно медпункта в этот момент ударил свет фар. Тяжёлый мотор утробно рыкнул на перекрёстке, и машина медленно поползла в сторону выезда на трассу.
— Это они, — Саня прильнул к стеклу, погасив лампу. — «Крузак», тот самый, второй. Один-то мы в лесу видели брошенным. Видать, сваливать решили, пока Палыч полицию из района не пригнал.
*******************
Весь следующий месяц Марьевку трясло. Приехали следователи из области, перекопали весь овраг в лесу. Нашли они там остатки медведя, а вот тигра и след простыл — ушёл, видать, зализывать раны в дальние сопки. Хотя кто знает овраг то большой. Я честно написал кипу бумаг, пересказал всё: и как привязывали, и как шнур кожу рвал, и про ту бабу несчастную у «Крузака».
Только толку-то. Следствие шло ни шатко ни валко. Оказалось, что гости те — не просто гастролёры, а люди с такими корочками, что у местного прокурора руки дрожали. Машину их, что мы в ельнике нашли, через неделю эвакуатором уволокли в город, и дело начало тухнуть. То вещдоки потерялись, то свидетели «путаться» начали. В общем, замяли историю, как и не было.
Осталась нам с Саней обычная егерская работа. Опять объезды, опять солонцы да борьба с местными за каждую ёлку.
Сидели мы как-то вечером у меня на кордоне. На столе — четверть мутного самогона, квашеная капуста и хлеб. С нами был и Палыч — тот самый дед с радиостанции. Палыч у нас личность легендарная: он в этих лесах ещё при Советах егерем начинал, каждый куст знает, а теперь вот на связи сидит, «уши» района.
Саня плеснул в стаканы, выпил махом и крякнул, занюхав корочкой.
— Ты глянь, Иваныч, тишина какая, — прохрипел он, кивнув на тёмное окно. — Словно и не стреляли в этом году. Обидно, бляха... Мы их на блюдечке принесли, а они дело в архив.
Палыч, до того молча куривший самосад, вдруг поднял свои выцветшие глаза.
— А ты чего хотел, Санёк? — голос у старика был как наждак по железу. — У них там в городе своя тайга, похлеще нашей. Только там медведи в галстуках, а волки на мерседесах. Они друг друга не едят, они договариваются.
— Договариваются они... — я потёр шрамы на запястьях, которые до сих пор ныли. — А баба та? Она ведь тоже чья-то была. Про неё и в газетах ни строчки не дали.
— Забудь, — Палыч накрыл мою руку своей тяжёлой, как коряга, ладонью. — Живой остался — и ладно. Тигр тебя прикрыл, считай, второй раз родился. А те... бог не дурак, он всё видит. В нашей тайге долги долго не висят.
Мы выпили ещё. В печке трещали дрова, а за стеной скреблась в дверь сука-зима. Казалось, всё кончено. Но я-то знал: те гастролёры ещё аукнутся. Такие люди просто так из жизни не исчезают, они как гниль — если завелась, то пока всё не сожрёт, не успокоится.
*********
За этой историей в лесу стояла другая — тихая, городская, о которой в криминальных сводках писать не любят.
Звали её Лиля. Жила она в Приозёрске — это такой серый, пропахший угольной гарью городок в паре часов езды от наших таёжных мест. Лиля была не из тех «ночных бабочек», что порхают по кабакам в поисках лёгких денег. У неё было четверо детей: старшему десять, младшей — всего три года. Муж, работяга-вахтовик, три года назад сгинул на севере, привалило в шахте. Оставил после себя только долги да пустую квартиру с вечно холодными батареями.
Лиля билась как могла: мыла полы, торговала на рынке, но долги мужа, накрученные «неправильными» людьми, росли как снежный ком. Когда к ней в дверь постучали те, у кого вместо сердца холодный расчёт, выбор ей оставили небольшой: либо квартира, либо она сама на обочине.
Теперь её жизнь измерялась часами. Стояла она на выезде из города, на самой разбитой полосе, где фуры обдают грязью. Самая дешёвая, самая тихая. Лицо её, когда-то симпатичное, теперь казалось застывшей маской из воска.
Каждый час у неё в кармане вибрировал старенький телефон. Звонил «хозяин» — невысокий, лощёный тип по кличке Рыжий.
— Ну что, Лилёк, капает копейка? — голос в трубке всегда был приторно-сладким. — Не забывай, сегодня срок по процентам. Детишкам твоим ведь кушать хочется, верно?
Она только сглатывала комок в горле и кивала пустоте. Другие девки на трассе стояли либо по своей дурости, либо за дозу, весело щебетали в перерывах и бегали за кофе. Лиля же стояла особняком. В её глазах не было ни азарта, ни надежды — только тупая, выматывающая усталость.
Вечером, после смены, она несла помятые купюры Рыжему, оставляя себе лишь крохи на молоко и хлеб. Дома она долго отмывала руки с мылом, боясь прикоснуться к детям этой кожей, пахнущей чужим перегаром и дешёвым одеколоном. Она обнимала младшую дочь, закрывала глаза и мечтала только об одном: чтобы наступил день, когда телефон в кармане замолчит навсегда.
Она не знала, что скоро за ней приедет чёрный «Крузак», и те, кто внутри, закажут «девочку для компании» в тайгу, на базу отдыха «Кедровый берег». Для них она была просто вещью, расходным материалом, который не жалко.
*******************
Вечер на окраине Приозёрска выдался пакостным. Над трассой висел липкий туман, перемешанный с выхлопами тяжёлых фур. Фонари горели через один, выхватывая из темноты три женские фигуры у бетонного отбойника.
Девки курили одну за одной, притопывая от холода сапогами на тонкой подошве. Я стоял в тени заправочного павильона, не спешил выходить. Слушал. Ветер доносил их хриплые, прокуренные голоса.
— Слышь, Мань, ко мне сейчас такой «кадр» заезжал, — сплюнула та, что повыше, в короткой куртке. — Весь из себя, но на «Ладе», а за копейку торговался, как на базаре. Всю душу вынул, жмот копеечный.
— Это ладно, — отозвалась вторая, помоложе. — Ко мне вчера двое на фуре подрулили. Какие-то грубые попались, неприятно.
— Да чё вы ноете? — подала голос третья, самая старшая. — Тут вон Лилька вообще пропала. Третий день телефон недоступен. Она ведь за детей своих так тряслась, лишнюю минуту на трассе не задерживалась. А тут — как в воду канула.
— Так Рыжий за неё спрашивал, — вставила «высокая». — Орал, как резаный. Мол, она ему за три дня задолжала. Если уж Лилька от мамки скрылась, значит, совсем дело дрянь.
— Какая она ей мамка? — хохотнула молодая. — Рыжий — обычный сутенёр, гнида. Просто девки так привыкли звать: мамка, мол, присмотрит. А он только бабло стрижёт.
Я решил, что пора. Шагнул из тени. Девки мгновенно замолчали, подобрались. Видать, приняли за клиента или, что хуже, за мента.
— Вечер добрый, девчата, — сказал я, выходя в круг света. — Лилю, значит, ищете?
Та, что постарше, прищурилась, окинула меня взглядом — камуфляж, шрамы на запястьях, хмурое лицо.
— А ты кто такой, дядя? Из конторы или просто сочувствующий?
— Егерь я. С Марьевки. Лилю вашу в лесу нашёл. Только неживую.
По трассе пролетел лесовоз, обдав нас вонючей гарью. Девки переглянулись. Молодая вскрикнула, прижав руку ко рту. Старшая же только глубже затянулась, и я увидел, как у неё дрогнули пальцы.
— Приехали, значит... — выдохнула она. — Мы так и знали. Рыжий её тем городским сплавил. Сказал, «на особый заказ». Обещал, что за ночь она весь долг перекроет.
— Кто такой этот Рыжий? Где мне его найти? — я шагнул к ней вплотную. Внутри у меня всё звенело от злости. — Мамка ваш, говорите?
Девка посмотрела на меня с опаской, но, видать, что-то в моём лице её убедило.
— В «Шайбе» он сидит. Пивнуха на выезде, за автобазой. Там его кабинет. Только ты, не лезь туда один. У него там шестёрки всегда трутся, злые как собаки.
— Разберёмся, — бросил я и пошёл к своей «Ниве», которая стояла за углом.
************
Я не стал рубить с плеча. Сначала поехал по адресу Лили. Это оказался старый, вросший в землю барак на окраине Приозёрска. Первый этаж — сплошной вертеп: из окон тянуло перегаром, оттуда доносился хриплый мат и какая-то кабацкая музыка. Алкаши гуляли, не разбирая времени суток.
На второй этаж вела трухлявая лестница. Я поднялся, и сердце ёкнуло. Дверь была заперта снаружи на навесной замок. Из щели в дверном косяке на меня смотрели расширенные от страха глазёнки.
— Дяденька, выпустите... Мама скоро придёт? Мы кушать хотим, — послышался тонкий, сорванный шёпот.
Я не стал церемониться. Сбегал к «Ниве», притащил монтировку. На первом этаже кто-то заорал, мол, чего шумишь, падла, но на лестницу так никто и не вылез — побоялись. Один точный рывок, и замок с шумом вылетел из косяка.
В комнате пахло пылью и застарелым. Дети — четверо, мал мала меньше — сидели на одной кровати, прижавшись друг к другу. Старшему, пацанёнку, на вид было лет десять, но в глазах у него было как у старика, беспомощность. Самая маленькая, трёхлетка, просто смотрела на меня, не мигая.
— Тихо, малые. Я от мамы, — соврал я, а у самого ком в горле встал.
— А где она? — пацан выпрямился, заслоняя собой младших. — Рыжий мужик приходил. Принёс буханку хлеба и пачку макарон. Сказал, мамка на работе, задержится. А сам в последний раз замок повесил. Сказал: «Сидите тихо, а то в приют сдам».
— Давно он был? — я присел перед ними на корточки.
— Рыжий-то? Три дня как не заходил. А мамы нет уже... — пацан запнулся, считая по пальцам, — почитай, три недели. Рыжий этот всё обещал, что она скоро вернётся, денег принесёт много. Дяденька, а она правда придёт?
Я посмотрел на них и понял: Лили нет уже месяц. Те гастролёры её в лесу прикопали, а этот упырь Рыжий детей взаперти держал, подкармливал объедками, чтоб шума не поднимали, пока он её «долю» пропивал.
— Придёт, — выдавил я, отводя взгляд. — А пока со мной поедете. К тёте Вере, там тепло и суп есть.
Я выводил их из барака под крики и мат снизу. Алкаши за стеной всё так же бесновались под музыку, даже не заметив, что над их головами только что закончилась маленькая одна из трагедий этой семьи.
************
Я привёз их в Марьевку уже за полночь. Вера — моя тётка, единственная родня, что у меня на всём белом свете осталась. Живёт она тут, почитай, сто лет, знает каждую собаку в лицо и про каждого сплетню в три короба наплетёт. Но нутро у неё золотое, хоть и ворчит вечно.
Её изба стояла на самом краю деревни — крепкая, ладная, с кружевными наличниками. Внутри сразу пахнуло сушёным укропом, топлёным молоком и настоящим человеческим теплом. Вера, увидев на пороге меня с охапкой зарёванных, грязных детей, даже всплеснуть руками не успела.
— Господи, Иваныч, это откуда ж ты такой выводок приволок? — выдохнула она, но тут же засуетилась, скидывая шаль. — Ну-ка, проходите, горемыки. Раздевайтесь живо.
Через полчаса на столе уже дымилась огромная кастрюля с борщом. Дети ели молча, налегая на домашний хлеб, так, что только ложки о края тарелок постукивали. Вера подливала им сметаны, гладила маленькую девочку по голове и всё косилась на меня, выспрашивая взглядом: «Что ж случилось-то?».
Меня она тоже усадила, впихнула тарелку.
— Ешь давай, а то в чём душа держится, — буркнула она. — Совсем в своей тайге одичал. А мать-то их где? Что ж за кукушка такая, детей в бараке заперла?
При этих словах за столом сразу стало тихо. Дети замерли, старший паренёк ложку отложил, на меня уставился. Глаза у него были полны такой надежды и страха, что у меня самого кусок в горле застрял.
— Работа у неё такая, Николаевна... — я откашлялся, стараясь в глаза мальцу не смотреть. — Задержалась она на смене в городе. Я вот сейчас поеду, найду её, разузнаю, где она там запропастилась. А вы пока у тёти Веры посидите. Тут и печка тёплая, и суп вкусный.
Я поднялся, поправился. На душе кошки скребли так, что дышать было больно. Врать детям — последнее дело, но как им сказать, что мать их под снегом в лесу лежит?
Вера проводила меня до сеней.
— Недоброе ты затеял, племяш, — прошептала она, придерживая дверь. — Глаза у тебя как у волка перед охотой. Гляди, не натвори делов.
— Поздно уже, тётка, — бросил я, выходя в холодную ночь. — Теперь только до конца.
Я прыгнул в «Ниву» и рванул в сторону Приозёрска. Прямиком к «Шайбе». Мне нужно было увидеть этого Рыжего. Увидеть и спросить за всё: за Лилю, за запертых детей и за ту гниль, которую он в наш мир приволок.
******************
На кордон я заскочил буквально на пять минут — скинул пустую кобуру и достал из сейфа свой старый, проверенный ТОЗ-34. Переломил, глянул в зеркало стволов, сунул в карман фуфайки пачку патронов с крупной дробью. На душе было муторно.
Саня ждал меня у ворот, прислонившись к своей машине. По выражению моего лица он всё понял без лишних вопросов. Просто кивнул и прыгнул на пассажирское сиденье моей «Нивы». Пока мы пылили по ночному грейдеру в сторону Приозёрска, я вкратце вывалил ему всё: и про запертый барак, и про Рыжего, и про то, как пацанёнок три недели мать ждал, считая дни по буханкам хлеба. Саня слушал молча, только желваки на скулах ходили ходуном, да пальцы нервно перебирали ремень карабина.
— Понятно, — выдохнул он, когда впереди показались огни городской окраины. — Гниль она и есть гниль. Таких в лесу оставлять, Иваныч.
«Шайба» стояла на самом отшибе, сразу за кольцом автобазы. Название своё пивнуха оправдывала полностью — круглое, приземистое здание, обитое ржавым профлистом. Над входом мигала полудохлая неоновая вывеска: буква «Ш» давно погасла, и оставшееся «АЙБА» мерзко подмигивало грязно-розовым светом.
Контингент тут тёрся соответствующий. У входа стояли две разбитые «девятки» и пара фур с иногородними номерами. Дальнобойщики, решившие сэкономить и местные тени в кепках, которые выходили «освежиться» после дешёвого пойла. Воздух вокруг заведения был пропитан запахом горелого масла из чебуречной, солярки и несвежего пива.
Мы припарковались чуть поодаль, в тени штабеля бетонных плит.
— Смотри, — Саня кивнул на отдельную парковку у служебного входа. — рядом стоит «Мерс» старый, золотистый. Как пить дать твоего рыжего тачка. Значит, мамка на месте, дебет с кредитом сводит.
Внутри «Шайбы» гудел низкий, недобрый гул. Музыка орала так, что стёкла дрожали в рамах. Мы вошли, стараясь не привлекать внимания, но в егерском камуфляже среди этой публики мы смотрелись как волки на псарне. Дым стоял столбом — хоть топор вешай. За липкими столами сидели хмурые личности, провожая нас тяжёлыми взглядами.
Рыжий обнаружился в дальнем углу, за ширмой из пыльного пластика. Он сидел один, лениво ковыряя вилкой в тарелке с нарезкой, и что-то быстро печатал в телефоне. На пальце тускло поблёскивал дешёвый перстень.
Я почувствовал, как в кармане холодная сталь ножа холодит ладонь. Саня остался у входа, прикрывая мне спину и небрежно закинув руку за пазуху, где под курткой угадывался ствол.
Я направился прямо к Рыжему.
***************
Я подошёл к столу медленно. Рыжий поднял глаза, скользнул взглядом по моему камуфляжу и хотел было что-то вякнуть, но я просто положил руку на рукоять охотничьего ножа, торчащую из кармана. Саня у двери замер каменным изваянием.
— Поговорить надо, «мамка», — сказал я, присаживаясь напротив.
Рыжий оказался из тех крыс, что чуют силу за версту. Он не стал орать или звать охрану. Посмотрел на мои сбитые в кровь кулаки, на холодные глаза Сани и как-то сразу обмяк, ссутулился.
— Лиля? — спросил он, криво усмехнувшись. — Зря ты, мужик.... Она сама знала, на что шла. Долги — штука такая, их отрабатывать надо.
Я придвинулся ближе, так, что почувствовал запах его парфюма вперемешку с табаком.
— Рассказывай. Кому ты её сдал?
Рыжий долго отнекиваться не стал. Понял, что мы не из тех, кто за протоколами пришёл. Голос его стал тихим, заговорщицким.
— Коля Псих это. Слыхал, может? Из криминала он, старой закалки, но на голову отбитый. Занимается всем подряд: палёная водка, лес, девки. Отдыхают они... своеобразно. Раньше-то Коля по-другому развлекался. Бомжей набирали в городе, в тайгу вывозили и гоняли там. «Бегущий человек», фильм смотрел? Вот они так с девяностых вдохновляются. Охотники хреновы.
Я почувствовал, как внутри всё начинает леденеть от ярости.
— А в этот раз решили на шлюх переключиться, — продолжал Рыжий, не замечая, как моя рука сжала рукоять ножа. — Коля сказал: «Скучно с бичами, давай девок». Сначала переспать, обнадёжить, а потом — в лес. Убивать. Слышал про щенков-то? Нет? В Китае, говорят, выучка такая армейская есть: щенка сам выращиваешь, кормишь, а при посвящении обязан его сам же и прирезать. Чтоб дух укрепить. Вот и Коля так же сказал: сначала её пялишь, она к тебе привыкает, а потом охотиться на неё интересней... Азарт другой.
Я смотрел на эту тварь и видел перед собой глаза пацанёнка в бараке, который три недели маму ждал. А этот сидел здесь, ковырял вилкой в тарелке и рассуждал про «азарт».
— Ты её на смерть продал, — выдавил я.
— Я посредник! — Рыжий вскинул руки, и кольцо на его пальце сверкнуло в тусклом свете «Шайбы». — Мне Коля сказал — я сделал. Она баба взрослая, должна была понимать...
В этот момент Саня отлепился от косяка и сделал шаг к столу. Контингент в кабаке притих. Музыка всё ещё орала, но за нашим столом уже пахло грозой.
— Где Коля Псих сейчас? — спросил Саня, и голос его был похож на скрежет затвора. — Где его база, куда они девок таскают?
**************
Рыжий договорить не успел. Последнее, что он выдал, — это адрес: «Жилой дом семнадцать на Приозёрной... Но я не при делах, считай, пацаны, вы чё...». И тут его мозги разлетелись по пластиковой ширме.
Я резко обернулся. Саня стоял с вытянутой рукой, сжимая пистолет. Лицо его было белым, как мел, а глаза — пустые.
— Гнида... — коротко бросил он. — Сдохни.
И пацарапал тишину ещё три раза, всаживая пули в обмякшую тушу «мамки» на всякий случай. В «Шайбе» на мгновение стало так тихо, что слышно было, как капает кровь с края стола, а потом начался ор. Мы, не дожидаясь, пока местная шелупонь опомнится, рванули к выходу. Прыгнули в «Ниву», и я вдавил педаль в пол, уходя дворами в сторону центра.
Ехали молча. Саня всё ещё кипел, перезаряжая обойму дрожащими пальцами. Он был готов мочить всех подряд, кто хоть как-то был причастен к этой теме. Мы нашли этот адрес — Подольская, семнадцать. Огромная многоэтажка в элитном районе, за забором, с консьержками и камерами на каждом углу.
Поднялись на четвёртый этаж. Номер сорок два. Саня тяжело дышал, сжимая рукоять под курткой. Я постучал — коротко и властно.
Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла девчушка лет пяти в нарядном голубом платьице с рюшами. Огромные, чистые глаза, в руках — кукла.
— А папа скоро придёт? — звонко спросила она, глядя на нас снизу вверх.
Вслед за ней в прихожую вышла женщина. Красивая, ухоженная, в шёлковом халате. Увидев двух хмурых мужиков в камуфляже, она поправила волосы и мягко улыбнулась:
— Ой... А Николая нет дома. Он на охоте с друзьями, в тайге. А вы по какому вопросу? Передать что-то?
Я почувствовал, как Саня рядом со мной буквально качнулся. Его рука, засунутая в карман, медленно расслабилась. Мы смотрели на эту уютную, пахнущую дорогим парфюмом и домашней выпечкой квартиру, и в голове не укладывалось. У Психа, который охотился на людей, здесь был свой «рай»: дочка в платьице, жена-красавица.
— Нет, — выдавил я, пятясь назад. — Ничего не надо. Ошиблись дверью.
Мы развернулись и пошли обратно. Не в лифт — по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, лишь бы быстрее уйти от этого ложного тепла. Мимо сонной вахтёрши, мимо дорогих иномарок во дворе.
Сели в машину. Саня ударил кулаком по торпеде так, что пластик хрустнул.
— Слышь, Иваныч... У него дочка. У этого зверя — дочка в голубом платье. А у Лильки четверо в бараке макароны сухие грызли.
Я завёл мотор. Руки ходили ходуном.
— Он не дома, Саня. Он в тайге. На «охоте»…оптяь. Значит, он на нашей территории. Там, где нет свидетелей.
*************
Катя... Она была из «тёртых» — на трассе не первый год, ко всему привыкшая, циничная. Но даже её проняло, когда их привезли на базу отдыха под Марьевкой. Сначала всё шло по обычному сценарию: сауна с кедровым паром, ледяная водка рекой, жирные закуски. Мажоры и Коля Псих драли их всю ночь, заставляли пить наравне с собой, пока в голове не поплыло.
К рассвету, когда небо над тайгой стало свинцовым, Псих скомандовал: «Собирайтесь, поедем лес смотреть».
Девки поначалу ворчали, жались от утреннего холода.
— Коля, ну зачем нам ваша охота? — Катя пыталась улыбаться, хоть тушь уже давно потекла по щекам. — Нам охота, когда вам охота, в тепле... А по кустам шариться — ноги только бить.
Но Псих только глянул на неё, и шутить перехотелось. Выглядел он дерзко: дорогой натовский камуфляж, выбритые до синевы виски, глаза — как две пуговицы из чёрного стекла. В каждом движении — уверенность хищника, который знает, что здесь, в лесу, он и бог, и судья, и палач. Ко всем, кто не входил в его «стаю», он относился как к скоту — без злобы, просто как к вещам, у которых нет права на голос.
— Рот закрой, — бросил он Кате, проверяя затвор карабина. — Сказал поедем, значит, поедем. Будете у нас загонщиками. Кто хорошо сработает — премию выпишу. Кто плохо — в лесу останется.
Их высадили на старой вырубке. Псих выстроил девок в ряд, словно на параде.
— Значит так, красавицы, — он прошёлся перед ними, похлопывая ладонью по прикладу. — Правила простые. Сейчас вы уходите вглубь, к ручью. Даю вам десять минут форы. Бегите, прячьтесь, делайте что хотите. Мы пойдём следом. Кто доберётся до старого моста — та молодец, поедет домой с деньгами. Кто не успеет... ну, значит, не судьба.
— Коля, ты чего, шутишь? — пискнула Оля, самая тихая. Она ещё не понимала, что это не игра.
Псих медленно поднял карабин и выстрелил в воздух. Эхо ударило по деревьям, сбивая снег с лап елей. Девки вскрикнули, приседая от ужаса.
— Бегите, — оскалился Псих. — Время пошло.
Он смотрел на них с азартом. Для него они уже не были женщинами. Это были «щенки», которых он только что кормил в сауне, а теперь пришло время «укреплять дух».
Катя схватила Олю за руку и потянула в чащу. Псих не спешил. Он любил, когда добыча успевает дойти до нужного градуса отчаяния.
***********
Псих стоял, широко расставив ноги, и смотрел, как секундная стрелка на дорогих часах отсчитывает «фору». Катя уже ломанулась в ельник, задыхаясь от ужаса, а вот вторая девка, Оля, осталась стоять. Она просто смотрела на него, мелко дрожа, но не двигаясь с места.
— Беги, я сказал! — Псих лениво повёл стволом.
— Не побегу, Коль... — Оля всхлипнула, размазывая тушь по щекам. — Ты чё, больной? Холодно же, я ног не чую. Кончай шутки дурацкие.
Псих изменился в лице за долю секунды. Циничная ухмылка сползла, обнажив что-то злое, колючее. Он шагнул к ней и с разворота, коротко, ударил прикладом в лицо. Раздался противный хруст. Оля рухнула в снег, схватившись за разбитый нос, из-под пальцев мгновенно толчками пошла тёмная кровь.
— Скучная ты, — процедил Псих, глядя на неё сверху вниз, как на сломанную игрушку. — В тебе азарта — как в дохлой кошке.
Он вскинул карабин, даже не прицеливаясь толком, и выстрелил. Хлопок в морозном воздухе прозвучал буднично. Оля дёрнулась и затихла, окрашивая девственный снег в густой багровый цвет. Псих сплюнул, переступил через тело и обернулся к своим:
— Эту в овраг скиньте. Начинаем охоту на вторую. Та вроде порезвее была.
А Катя в это время уже была далеко. Она бежала, не разбирая дороги, проваливаясь в сугробы по самое колено. На ней была только короткая юбка да тонкие капроновые колготки, которые в клочья изорвали колючие ветки ельника. Кожу на ногах жгло холодом, а потом она и вовсе перестала её чувствовать — ступни превратились в две ледяные гири.
Катя спотыкалась об поваленные стволы, обдирала руки в кровь о шершавую кору, но страх гнал её вперёд. Сзади, где-то за стеной елей, взревел мотор внедорожника. Этот звук пробирал до костей. Она понимала: на открытом месте её снимут за секунду, а в лесу... в лесу шансов было чуть больше, но лес был чужой, злой и бесконечный.
Она упала в очередной раз, зарывшись лицом в колючий снег. Сердце колотилось в горле, вырывая из груди хриплый, надрывный стон. Катя оглянулась: в глубине леса, меж чёрных стволов они не просто ехали — они играли с ней, как кошка с полуживой мышью.
— Мамочка... — прошептала она, пытаясь подняться на неслушающихся ногах. — Пожалуйста, нехочу....
Впереди показался густой малинник у края старого торфяника. Там, где земля пахла гарью и поднимался липкий туман, она надеялась спрятаться. Катя не знала, что именно туда, на шум, уже идут двое хмурых мужиков с карабинами наперевес.
***************
Мы с Саней зря времени не теряли. В Марьевке быстро разнюхали: «гастролёры» снялись ещё на рассвете, погрузив девок в джипы, и ушли в сторону старых вырубок. Я нутром чуял — добром это не кончится. Но начать решили с того самого места, где месяц назад меня к сосне привязали. Что-то тянуло туда, как будто дело осталось незаконченным.
Дошли до края оврага и замерли. Снизу, из-под нависших еловых лап, донёсся странный звук — не то стон, не то хриплое дыхание. Мы за месяц так и не удосужились сами проверить, что там на дне оврага сталось после той схватки. Следователи судя по тому как они вели дело могли и вовсе протокол осмотра места написать от балды.
Спускались аккуратно, держа стволы наготове. Снег здесь подтаивал от торфяного жара, пар застилал глаза. И тут мы увидели. Рядом с обглоданным, вмёрзшим в грязь трупом медведя лежал тигр. Тот самый. Огромный самец, от которого осталась только тень. Его заднюю лапу, ту самую, которую медведь раздробил, обморозило. Тигр её потерял — на месте сустава чернела страшная культя. Зверь был истощён, глаза горели лихорадочным жёлтым огнём, но в них уже не было ярости — только бесконечная, тупая боль.
— Вот это да... — выдохнул Саня, опуская карабин. — Живой…. Месяц тут гнил, медвежатиной питался, а не сдох. Сильный, чертяка.
Мы переглянулись. Добивать рука не поднималась — этот зверь мне жизнь спас. И тут тишину разорвал далёкий, хлёсткий выстрел. Потом второй.
Мы пулей вылетели из оврага, карабкаясь по скользким камням. Едва успели занять позицию за валежником, как увидели её. Прямо на нас, не разбирая дороги, бежала женщина. На вид средних лет, волосы растрёпаны, в глазах — дикий, животный ужас. На ней была короткая юбка, которая клочьями висела на бёдрах, и разорванные колготки. Ноги были иссечены ветками в кровь, кожа синюшная от холода. Она спотыкалась, падала в снег, вскакивала и снова бежала, хрипя от нехватки воздуха.
— Помогите! — сорвалось с её губ, когда она увидела наши фигуры в камуфляже. Она не поняла, кто мы, просто увидела людей. — Там... там убивают!
Сзади, метрах в трёхстах, между сосен мелькнул хищный силуэт чёрного внедорожника. Псих не торопился. Он ехал медленно, наслаждаясь каждым метром её отчаяния.
Саня прильнул к оптике, палец лёг на спуск.
— Наши друзья, Иваныч, — тихо сказал он. — «охотнички» пожаловали. Ну что, покажем им, как в нашей тайге охотятся?
Я придержал его за локоть.
— Погоди. У нас там в овраге козырь затаился. Если правильно их выведем — природа сама с ними рассчитается.
***************
Катю мы мигом прижали к толстой берёзе.
— Стой здесь, не шевелись! — приказал я шёпотом. Она вжалась в кору, зубами стучит, глазами по пять копеек вращает. Мы с Саней растворились в густом ельнике по обе стороны от просеки.
На прогалину выкатился внедорожник, его мотор урчал в тишине леса. Стекло опустилось, и раздались два резких хлопка. Пули со свистом ударили в берёзу чуть выше головы Кати, осыпая её щепой. Она вскрикнула, но не выглянула из-за укрытия – хорошо, инстинкт самосохранения сработал. Машина остановилась. Двое вышли из дверей: один крупный мужчина в камуфляже и второй в шапке-ушанке. Они шли, не таясь, их лица выражали уверенность.
— Ну что, рыженькая, добегалась? — раздался громкий голос.
Внезапно раздался выстрел из карабина Сани. Мы стреляли так что бы не убивать.
Второй, тот что в ушанке, попытался отступить к машине.
Из машины выскочил третий, подняв оружие.
Мы осторожно вышли из кустов. Снег вокруг джипа был окровавлен, в воздухе пвисло напряжение. Я приблизился к одному из них. Навел на него оружие.
— Ты Псих? — спросил я, наблюдая за его реакцией.
Мужчина в ушанке что-то пролепетал в ответ.
Саня подошел, окинул взглядом ситуацию и сплюнул в снег.
— Тьфу ты... Обознались, Иваныч.
— Ладно, — сказал я, глядя на него. — Дела это не меняет…
Я подхватил его за одежду, волоча по снегу к краю оврага. Он сопротивлялся, но я был сильнее. Дотащил до обрыва, где снизу поднимался влажный туман.
— Там мой должок сидит, — прошептал я ему, глядя вниз.
**************
Мы стояли на самом краю и смотрели, как тела, которым мы пинком придавали ускорения, кувыркались по склону. Снег в овраге окрашивался красным, смешиваясь с грязью и талым торфом. Те двое, что остались в живых, барахтались внизу, задыхаясь от боли и ужаса.
Один из них, покрепче, у которого пуля лишь вскользь задела плечо, вдруг вскочил. Он задрал голову вверх, и в его глазах, ещё минуту назад наглых и пустых, забилось звериное бешенство.
— Вы чё, суки, творите?! — заорал он, захлёбываясь криком. — Да вы знаете, под кем мы ходим? Мы вас в землю закатаем! Доставай их, пацаны!
Он потянулся наверх, но Саня сработал быстрее. Даже прднятся не дал. Хлёсткий выстрел — и крикливый чёрт ткнулся лицом в талую жижу, затих навсегда.
Двое других, раненые в ноги, замерли. Они сидели в грязи, прижавшись друг к другу, а из темноты оврага на них уже смотрели два жёлтых, немигающих глаза. Тигр медленно, на трёх лапах, переваливаясь и подволакивая обрубок четвёртой, выходил из под поваленного дерева.
— Послушайте, — я перевёл дух, глядя вниз. — Расклад такой. Если тигра одолеете — живыми оставим. Выберетесь — пойдёте на все четыре стороны. Нет — ну, тут уж вы сами понимаете, что он с вами сделает. Долги в тайге быстро отдаются.
У ублюдков не осталось выбора. Псих, припадая на простреленную ногу, выхватил охотничий нож. Второй судорожно схватил обломок еловой ветки. Они попятились к стене оврага, а полосатый зверь уже пригнулся к земле, готовясь к прыжку.
Тигр ударил молниеносно, несмотря на увечье. Первого он снёс сразу — просто смял весом, вцепившись в горло. Псих попытался ударить рукой, но зверь, взревев от ярости, лапой снёс ему пол-лица и прижал к земле. Короткая, страшная борьба. Внизу хрустели кости, рвалась дорогая ткань камуфляжа и слышалось натужное, предсмертное хрипение. Тигр рвал их с какой-то методичной, холодной жестокостью, словно понимал — это те самые, кто отчасти виновен что он тут.
Через минуту всё было кончено. Тигр, тяжело дыша, поднял окровавленную морду и посмотрел вверх, на нас. В его взгляде только дикая, первобытная усталость.
Саня опустил карабин и сплюнул в овраг.
— Справедливо, Иваныч. По-таёжному.
Мы развернулись и пошли к Кате, которая так и стояла у берёзы, закрыв лицо руками.
*****************
Спустя полгода тайга окончательно затянула раны, оставленные той безумной зимой. Саня после всей этой круговерти решил не испытывать судьбу — собрал вещи и уехал на самые дальние кордоны, к северным отрогам, где людей за год можно по пальцам пересчитать. Смерть Рыжего в Приозёрске списали на бандитские разборки: в той «Шайбе» контингент был такой, что все до единого наклюкались в тот вечер до беспамятства. Нас с Саней никто и не вспомнил.
Дети Лили долго жили у тётки Веры. На подворье у неё сразу стало шумно, изба наполнилась детским смехом, а у Веры будто второе дыхание открылось. Она их и мыла, и кормила, и сказки на ночь баяла. Но закон есть закон — органы опеки через три месяца их всё же забрали в город. Я их навещал, гостинцы возил. Старший парень, когда меня видел, всегда за руку здоровался, по-мужски, и в глазах у него больше не было того забитого страха.
С прокурором, правда, поначалу вышли проблемы. Начал он копать, запрашивать отчёты, нос свой совать куда не просят. Однако наш старый друг Палыч, дед с радиостанции, прознал про это. Собрался, надел свой парадный китель с орденами, и укатился в районный центр прямо к прокурору в кабинет на приём. О чём они там говорили — бог весть, но после этого визита в местной газете вышла статья на целую полосу. Нас с Саней расписали как героев, которые, рискуя жизнью, остановили череду жестоких бандитских развлечений в заповеднике. Прокурор лично руку жал, а дело Коли Психа и его компании закрыли «в связи с нападением диких зверей».
Жизнь потихоньку снова налаживалась. Я всё так же ходил в обходы, только теперь чаще останавливался у того самого оврага. Тигр оттуда ушёл к весне — я видел следы его трёх лап на талом снегу, уходящие глубоко в сопки.
Вечернее солнце золотило верхушки кедров, и на душе было спокойно. Мы сделали то, что должны были. Тайга не прощает долгов, но тех, кто стоит за неё до конца, она умеет беречь.
Привет это автор.
Господа... у кого буде 100 рублей лишних подкинет на пожрать... а то ни дзэны ни рутубы нифига не платят. А я тут как бомж.. не знаю как я буду без писанины... не могу оторваться пишу и пишу.
большие издания тоже на меня болт положили... им такие не нужны. Ну короче. кто захочет подсоблять потихоньку... есть тут премиум подписка. На моем канале... а лучше по старинке.
по желанию
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА