Он появился в её жизни, как будто его прислали по особому, небесному заказу. Овчарка. Не классический лабрадор-поводырь, а именно немецкая овчарка, с умным, спокойным взглядом и идеальным послушанием. Её звали Верта. Для Лиды, ослепшей в двадцать пять после аварии, она стала не просто собакой, а продолжением собственных чувств, её глазами, её ангелом-хранителем.
Верта была безупречна. Она вела Лиду по маршруту на работу в массажный кабинет с такой уверенностью, что та скоро перестала бояться перекрёстков. Она останавливалась ровно за три шага до лестницы, аккуратно обводила вокруг открытых люков, находила в толпе нужную дверь. Но была одна странность. На определённом участке пути, возле старого парка, Верта всегда сворачивала с прямой аллеи на узкую, петляющую тропинку, ведущую в глубь сквера, и выводила обратно на ту же аллею, но метров на сто дальше. На прямой путь уходило три минуты. Их обходной маршрут занимал семь.
— Верта, что там? — спрашивала Лида, когда собака мягко, но неумолимо тянула её в сторону. — Там яма? Ремонт?
Верта в ответ лишь тыкалась носом в её ладонь и продолжала вести. Дрессировщик из центра, где Лида получала собаку, пожал плечами: «У них бывают свои маршруты. Возможно, там когда-то был неприятный инцидент — шумная стройка, агрессивная собака. Она запомнила и избегает. Доверяйте ей. Она чувствует опасность, которую вы не видите».
Лида доверяла. Слепо. Ведь Верта ни разу не подвела. Она даже как-то раз резко развернула её на месте и увела в сторону за секунду до того, как с карниза дома сорвалась и разбилась в щепки огромная сосулька.
Но странности накапливались. Иногда ночью Лида просыпалась от того, что Верта, спавшая обычно у кровати неподвижным камнем, вставала, подходила к окну, выходившему в тот самый парк, и долго-долго смотрела в темноту, издавая тихое, почти кошачье мурлыканье. А однажды, когда к Лиде в гости пришла подруга с трёхлетним сыном, Верта, обычно равнодушная к гостям, подошла к мальчику, обнюхала его игрушку — пластикового динозавра — и… заскулила. Жалобно, по-щенячьи. Потом ушла под стол и просидела там весь вечер.
— У неё, наверное, были щенки до центра, — предположила подруга. — Скучает.
Но в документах Верты значилось: «Поступила в центр в возрасте 1,5 лет. Без потомства».
Главная загадка ждала их в дождливый четверг. Лиде срочно понадобилось в аптеку, которая находилась как раз на той стороне парка. Обычный их семиминутный крюк выбивал бы из графика. Лида, впервые за два года, решилась на бунт.
— Верта, слушай, — сказала она, остановившись у начала той самой аллеи. — Сегодня напрямую. Очень нужно. Вперёд.
Она дала команду. Верта замерла. Лида повторила, более твердо. И тогда случилось невероятное. Верта не послушалась. Она уперлась лапами в асфальт, натянула поводок и издала низкое, предупреждающее рычание. Не на Лиду. На пустую, по всем ощущениям, аллею перед ними.
— Верта! Вперёд! — Лида почувствовала приступ раздражения и страха. Что, если собака ломается? Что, если она теряет навыки?
Она сделала шаг вперёд, туда, куда не пускала её собака. И в тот же миг Верта бросилась ей наперерез, толкнув грудью так, что Лида едва устояла. А потом собака схватила зубами её рукав и буквально потащила в сторону, на их старый, привычный крюк. В её действиях была не просто настойчивость. Была паника.
Вечером Лида позвонила в центр. Рассказала о случае. Ей пообещали «протестировать собаку», но звучало это неопределённо. А ночью Лида проснулась от воя. Нежного, протяжного, полного такой тоски, что по коже побежали мурашки. Верта выла на луну, стоя у того же окна. И в этом вое было что-то… знакомое. Не собачье. Почти человеческое в своём отчаянии.
Загадка раскрылась случайно. Через неделю в массажный кабинет записался новый клиент, пожилой мужчина с травмированным плечом. Разговорились. Он оказался бывшим сотрудником службы озеленения и знал этот район, как свои пять пальцев.
— Ах, вы живёте в тех новостройках у Сиреневого парка? — сказал он. — Красивое место. Хотя, конечно, история у него тяжёлая.
— Какая история? — спросила Лида, водя руками по его скованным мышцам.
— Да лет пятнадцать назад там трагедия случилась. На той главной аллее, что к фонтану ведёт. Поздним вечером на молодую женщину с ребёнком напали. Отобрали сумку, ребёнка в коляске толкнули… Малыш ударился головой о бордюр. Выжил, слава богу, но стал инвалидом. А мать… она потом долго судилась с городом за плохое освещение, но ничего не добилась. Говорят, сошла с ума от горя. Устраивала чуть ли не пикеты на том месте. Потом её в одну из ночей там же и нашли… Само... во, видимо. Таблетки. Рядом с той самой скамейкой.
Ледяная игла вошла Лиде в сердце.
— А… а собака? У неё была собака?
— А, вы тоже эту городскую легенду слышали? — мужчина оживился. — Да, поговаривали, что с ней всегда была огромная немецкая овчарка. Верный пёс. После её смерти собаку куда-то пристроили, но говорят, она ещё несколько лет приходила на то место и ждала. Потом исчезла. Наверное, умерла. Грустная история.
Лида сидела, онемев. В ушах гудело. Возраст. Маршрут. Реакция на маленького мальчика и его игрушку. Паническое желание обойти именно тот, роковой участок. Вой в лунные ночи.
Верта не избегала опасности для Лиды. Она избегала боли для себя. Той аллеи, где она потеряла всё. Где её первая хозяйка, может быть, кричала от отчаяния, где пахло страхом и горем. Собака вела новую, слепую хозяйку по миру, но сама навсегда застряла в прошлом. Она спасала Лиду не от машин или ям. Она спасала её от призраков, которые видела только она. Она была идеальным поводырём, потому что знала карту горя этого города лучше любого зрячего.
В тот же вечер Лида не повела Верту на прогулку. Она села на пол рядом с ней, обняла её за мощную, тёплую шею и заговорила. Говорила не как хозяин с собакой, а как одна потерявшая душа — с другой.
— Я всё поняла, — шептала она, впитывая запах псины и грусти. — Ты вела меня в обход своей старой боли. Ты охраняла меня от своего прошлого. Прости, что заставляла идти туда.
Верта положила голову ей на колени и закрыла глаза. Казалось, из её тела наконец-то ушло каменное, постоянное напряжение.
На следующий день Лида повела Верту к той аллее. Но не для того, чтобы идти по ней. Они сели на ту самую скамейку, о которой говорил клиент.
— Смотри, — сказала Лида, хотя сама ничего не видела. — Здесь сейчас тихо. Траву косят, дети смеются. Твоя девочка… твоя первая хозяйка… ей уже не больно. И малыш, наверное, вырос. Ты можешь отпустить это место. И меня тоже. Не нужно больше меня обходить. Мы можем идти прямо. Потому что я теперь знаю. И я не боюсь твоих призраков. Я буду идти на них с тобой.
Она встала и дала команду: «Вперёд. Прямо».
Верта вздохнула так глубоко, что вздрогнула вся её шерсть. Она медленно тронулась с места. Её шаг был неуверенным, она постоянно оглядывалась на Лиду, как бы проверяя. Но она шла. По прямой. По той самой аллее, которую пятнадцать лет обходила стороной.
И вот вопрос, который теперь не даёт покоя уже Лиде:
Мы взяли Верту, чтобы она вела нас по нашему миру. Но что, если на самом деле это мы, слепые к тонким материям, стали поводырями для них? Поводырями сквозь лабиринты их невысказанной памяти и травм, о которых они не могут рассказать, но которые вынуждены носить в себе? Кто на самом деле кому помог — я Верте, дав крышу и еду, или она мне, заставив увидеть, что самые страшные преграды часто невидимы, и что самое большое мужество — это пройти через чужую боль, держась за поводок доверия?