После второго инсульта он уже не был прежним.
Речь путалась. Иногда он забывал слова – простые, обычные слова, которые знал всю жизнь. Левая рука слушалась плохо. Врачи говорили: покой, только покой. Никакой работы. Никакого театра.
Но как он мог без театра?
Евгения взяла всё в свои руки. Она решала, кого пускать, а кого нет. Кому он может позвонить, а кому – не стоит. Она говорила: я его берегу. Она говорила: ему нельзя волноваться. Она говорила: врачи запретили.
Друзья перестали приходить. Сначала им отказывали – Леонид Владимирович отдыхает, Леонид Владимирович плохо себя чувствует. Потом они перестали звонить.
А потом приехал Алёша.
Сын. Ему было уже за двадцать. Он вырос без отца – так получилось, так сложилось. Но он помнил. Помнил, как отец приезжал иногда, привозил подарки. Помнил его голос, его смех. Помнил, как гордился, когда в школе узнавали: это сын того самого Харитонова, Бровкина.
Алёша позвонил в дверь. Открыла Евгения.
– Я к отцу.
– Он не может. Ему нельзя волноваться.
– Я его сын.
– Я знаю, кто ты. Он не может.
Дверь закрылась.
Алёша стоял на лестничной площадке и не понимал, что делать. Как это – нельзя? Как это – не может? Он же его отец. Он же…
Он ушёл. Вернулся через неделю. И снова – та же дверь, тот же ответ. Потом перестал приезжать.
Много лет спустя, уже после всего, он скажет в интервью: «Я не виню её. Она по-своему его любила. Но я так и не попрощался с отцом».
По театру поползли слухи. Говорили разное – что Харитонов болен, что у него проблемы с головой, что он уже не тот. Кто-то жалел. Кто-то злорадствовал. Кто-то просто забыл.
Он всё ещё числился в труппе МХАТа. Но ролей не было. Даже эпизодов.
***
Оставались встречи со зрителями.
Евгения возила его по городам – Тула, Рязань, Владимир. Тот самый Владимир, где когда-то толпа несла его машину на руках. Теперь он приезжал на обычном поезде, выступал в обычном ДК, получал обычный гонорар.
Но люди приходили. Вот что было удивительно – люди всё ещё приходили.
Они сидели в зале – женщины в возрасте, мужчины с орденскими планками, иногда молодёжь, которую привели родители. Они смотрели на него и видели не больного человека с трясущейся рукой. Они видели Ваню Бровкина. Своего Ваню. Из того времени, когда всё было понятно и правильно.
– Леонид Владимирович, а спойте!
И он пел. «Если б гармошка умела» – голос уже не тот, но мелодия та же. И зал подпевал. И на минуту – только на минуту – он снова был молодым, знаменитым, любимым.
После концертов подходили с цветами, с записками, с просьбами автографов. Одна женщина – пожилая, в платке – взяла его за руку и сказала:
– Спасибо вам. Я на ваших фильмах выросла. Вы мне как родной.
Он кивнул. Он не мог говорить. Что-то стояло в горле – то ли слёзы, то ли просто усталость.
Евгения увела его в гримёрку. Дала воды. Села рядом.
– Хватит на сегодня.
– Да. Хватит.
Он закрыл глаза. Ему было пятьдесят шесть. Два инсульта. Забытая слава. И эти встречи – единственное, что осталось.
Он хотел играть. По-настоящему играть – в театре, в кино. Не вспоминать прошлое, а создавать настоящее. Но никто не звал. Никто не предлагал. Для всех он был тенью – тенью того Харитонова, который когда-то блистал.
Иногда он думал: может, Пельтцер была права? «Слава – штука опасная». Она предупреждала. Он не послушал.
А может, дело не в славе. Может, просто так устроена жизнь. Взлёт – падение – тишина.
***
Летом восемьдесят седьмого его вызвал Олег Ефремов.
Ефремов был худруком МХАТа – жёстким, властным, бескомпромиссным. Театр трещал по швам. Две группировки – одна за Ефремова, другая за Татьяну Доронину – вели войну, которая скоро расколет МХАТ пополам.
Харитонов пришёл в кабинет. Сел напротив.
– Леонид, – сказал Ефремов, – нам нужно поговорить.
– Слушаю.
– Ты понимаешь, что происходит. Театру тяжело. Нужны перемены. Нужны новые силы.
Харитонов молчал. Он уже понимал, к чему идёт.
– Тебе бы отдохнуть, – продолжал Ефремов. – Здоровье, сам знаешь… Может, на пенсию? По-хорошему, без скандала. Мы тебя проводим достойно.
На пенсию. По-хорошему. Достойно.
Тридцать лет он отдал этому театру. Тридцать лет выходил на эту сцену – сначала в главных ролях, потом в эпизодах, потом просто числился в труппе. И вот теперь – на пенсию.
– Я подумаю, – сказал Харитонов.
Он встал и вышел. Ефремов смотрел ему вслед.
Это был конец. Он это знал. Знал, что не вернётся в этот кабинет, не выйдет больше на эту сцену. Знал, что театр, которому он отдал жизнь, выбрасывает его, как старую декорацию.
Он шёл по коридору МХАТа – мимо афиш, мимо фотографий, мимо стенда с чайкой, символом театра. Когда-то его фотография тоже висела здесь. Давно сняли.
***
Двадцатого июня восемьдесят седьмого года МХАТ раскололся.
Министерство культуры приняло решение: разделить театр на две части. Одна – под руководством Ефремова, другая – под руководством Дорониной. Тридцать лет истории, традиций, спектаклей – разорвано пополам.
Харитонов узнал об этом утром. Ему позвонили – кто-то из бывших коллег, кто ещё помнил его номер.
– Слышал? Театр разделили.
Он положил трубку. Сел на диван. Посмотрел в окно.
МХАТ. Его театр. Его дом. Там он начинал, там мечтал, там терял и находил себя. И вот – раскол. Всё, во что он верил, чему служил – разорвано, как старая ткань.
Что-то сжалось в груди. Он хотел встать – и не смог. Хотел позвать Евгению – и не смог.
Инсульт. Третий.
Когда приехала скорая, он уже не дышал.
Леонид Владимирович Харитонов умер двадцатого июня тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года. В день, когда раскололся его театр. Ему было пятьдесят семь лет.
***
Хоронили его на Ваганьковском кладбище.
Народу пришло много – больше, чем он ожидал бы при жизни. Актёры, режиссёры, просто зрители, которые помнили Бровкина. Стояли тихо, слушали речи.
Говорили оба – и Ефремов, и Доронина. Руководители двух половинок расколотого театра. Вчера они были врагами. Сегодня стояли рядом у гроба актёра, которого оба когда-то знали молодым, талантливым, полным надежд.
Ефремов говорил сухо, официально – о заслугах, о вкладе, о памяти. Доронина – теплее, с паузами, с дрожью в голосе. Она помнила его другим.
А потом принесли венок.
Простой венок, с лентой. На ленте было написано: «От мамы».
Люди переглядывались. Какая мама? Мать Харитонова умерла много лет назад.
Венок прислала Татьяна Пельтцер.
Та самая Пельтцер, которая играла его мать в «Бровкине». Та самая, которая говорила ему когда-то: «Слава – штука опасная». Та самая, которая относилась к нему как к сыну – не только в кадре.
Ей было восемьдесят три года. Она не смогла приехать на похороны. Но она прислала венок. От мамы.
Кто-то заплакал. Кто-то отвернулся. А венок положили к гробу – рядом с другими, но как-то отдельно. Как будто он был особенным. Как будто он был настоящим.
***
На могиле Харитонова стоит необычный памятник.
Камень, расколотый надвое. В трещине – силуэт чайки. Той самой чайки, символа МХАТа.
Раскол театра убил его. И раскол остался на его могиле – навсегда.
Памятник поставили рабочие Метростроя. Не семья, не театр – обычные люди, которые помнили его фильмы. Скинулись, заказали, установили. Потому что считали: такой человек не должен лежать под безымянной плитой.
Евгения участия не принимала. Она исчезла из его жизни так же, как когда-то вошла – тихо, без объяснений. Говорили, что уехала. Говорили, что заболела. Никто не знал точно.
А сын Алёша – тот самый сын, которого не пускали к отцу – приехал на кладбище через год после похорон. Постоял у могилы. Помолчал. Ушёл.
Он стал учёным. Защитил диссертацию. У него родилась дочь – внучка Леонида Харитонова, которую тот никогда не увидел. Её назвали Катей.
Иногда Алёша включает старые фильмы и показывает их дочери. «Смотри, – говорит он. – Это твой дедушка».
***
Каждый год на Новый год по телевизору показывают «Чародеев». И в титрах мелькает имя: Леонид Харитонов.
Каждые несколько лет кто-то снимает документальный фильм о нём – «Чтобы помнили», «Падение звезды», «Отвергнутый кумир». Рассказывают о славе и забвении, о блокаде и инсультах, о любви и одиночестве.
А ещё люди поют его песни. «Если б гармошка умела» – до сих пор. На застольях, на праздниках, просто так. И когда поют – вспоминают курносого парня в солдатской форме, который когда-то покорил всю страну.
Его не забыли.
Просто забыли сказать ему об этом при жизни.
Девятнадцатого мая, в день рождения Леонида Харитонова, на Ваганьковское кладбище приходят люди. Не много – но приходят. Приносят цветы. Стоят у расколотого камня с чайкой.
Они помнят.
Когда-то, в блокадном Ленинграде, одиннадцатилетний мальчик сбрасывал зажигательные бомбы с крыши. Он выжил. Он стал актёром. Он стал легендой. А потом – тенью. А потом – памятью.
Но память – это тоже жизнь.
На Ваганьковском кладбище стоит камень, расколотый надвое. В трещине – силуэт чайки.
Солдат Иван Бровкин – навсегда.
---
Этот рассказ основан на документальных источниках: воспоминаниях родственников и коллег актёра, архивных интервью, материалах документальных фильмов «Чтобы помнили», «Падение звезды», «Отвергнутый кумир». Некоторые диалоги и сцены реконструированы художественно, но все факты биографии соответствуют действительности.