Юбилей Надежды Петровны гремел в лучшем ресторане города. Пятьдесят пять лет.
Она сидела во главе стола, похожая на императрицу: укладка волосок к волоску, бархатное платье цвета глубокой ночи, на шее — нитка жемчуга. Рядом сидели её дети. Её гордость. Её броня.
Паша — старший, тридцать два года, владелец сети автосервисов. Широкие плечи, уверенный взгляд, руки, которые умеют и движок перебрать, и миллионные контракты подписать.
Лена — средняя, главный аудитор. Очки в тонкой оправе, острый ум и безупречная осанка.
Димка — младший, гений IT, который прилетел на мамин юбилей из самой Калифорнии.
Стол ломился от деликатесов. Играл саксофон. Внуки носились вокруг с шариками. Надежда смотрела на это и не верила, что все это — её жизнь. Ведь еще двадцать лет назад её жизнью были пустые макароны и ночная смена поломойкой в подъезде, чтобы купить детям зимние ботинки.
Двери банкетного зала распахнулись.
Сначала никто не обратил внимания. Ну, мало ли, кто ошибся дверью. Но вошедший не уходил.
Он стоял на пороге, опираясь на потертую трость. Старик в пиджаке, который был моден в начале нулевых, с жидкой седой бороденкой и бегающими, слезливыми глазками. От него пахло старым шкафом и дешевым алкоголем.
Музыка стихла. Гости начали перешептываться.
Надежда Петровна подняла глаза. Бокал с шампанским выскользнул из её пальцев. Звон разбитого хрусталя разрезал тишину, как выстрел.
Она узнала его.
Даже сквозь морщины, сквозь эту жалкую маску старости — она узнала Витю. Того самого Витю, который двадцать лет назад, стоя в прихожей, брезгливо перешагнул через детские игрушки и сказал: «Я ухожу к Алисе. Она молодая, она меня вдохновляет. А ты, Надька, курица наседка. Скучно с тобой. Так что, Надька, не ной. Я полюбил другую, а ты опустилась. Халат, пеленки, борщ. Мне развития хочется».
— Добрый вечер... семье, — проскрипел старик. Голос его дрожал, но в нем слышались нотки былого самодовольства.
Паша медленно встал. Стул с грохотом отлетел назад.
— Ты?! — выдохнул он.
Виктор Сергеевич (а это был он) расплылся в жалкой улыбке и шагнул вперед, раскинув руки.
— Сынок! Пашка! Какой ты стал... Богатырь! А Леночка? Красавица! Димон... ну, иди к папе!
Он двинулся к столу, не замечая (или делая вид, что не замечает), как каменеют лица его детей.
— Стоять, — тихо сказал Паша. Но в этом «стоять» было столько угрозы, что Виктор замер.
— Паш, ты чего? Это же я. Отец. Я вернулся.
Он перевел взгляд на Надежду.
— Наденька... Здравствуй. У тебя юбилей. Вот... пришел поздравить. Осознал, так сказать. Кровь — она ведь не водица. Тянет к родным берегам.
— К каким берегам? — Лена сняла очки и посмотрела на него так, как смотрела на проворовавшихся бухгалтеров перед увольнением. — Тебя выгнали, да? Твоя Алиса вышвырнула тебя?
Виктор дернулся, как от пощечины.
— Зачем ты так, дочка? Алиса... это была ошибка. Наваждение. Я всегда любил только вас. Просто запутался. А теперь вот... старый стал, больной. Артрит, сердце. Одинок я, дети.
Он подошел ближе, и запах перегара стал отчетливее.
— Я знаю, я был не идеален. Но я дал вам жизнь! Я платил алименты! Я имею право... по закону, между прочим... на заботу. Дети обязаны содержать престарелых родителей. Мне много не надо. Уголок, тарелка супа, да внуков понянчить.
Димка, который до этого молчал, вдруг рассмеялся. Сухим, злым смехом.
— Внуков? Ты хочешь нянчить внуков? А ты помнишь, как меня нянчил? Ах да, ты же ушел, когда мне было три месяца. Я твое лицо только по старой фотографии знаю, которую мама порвать забыла.
— Не надо злобы, — Виктор сделал обиженное лицо. — Кто старое помянет... Я сейчас пришел. С миром.
Он потянулся к тарелке с бутербродами. Рука его тряслась — то ли от волнения, то ли от голода.
— Можно? С утра маковой росинки не было.
Надежда Петровна вдруг встала. Лицо её было белым, как мел.
— Не смей, — прошептала она. — Не смей трогать еду моих детей. Ты свой кусок съел двадцать лет назад.
— Надя, ну ты чего? — заныл Виктор. — Мы же родные люди!
— Родные?! — Паша шагнул к отцу, возвышаясь над ним горой. — Ты забыл, как мы жили, «родной»? Ты забыл, как Лена в обмороки падала в школе от голода? Как мама полы мыла в трех местах, чтобы нам куртки купить? Ты слал нам полторы тысячи в месяц! Полторы тысячи! На троих!
— Я платил по закону! — взвизгнул Виктор, чувствуя, что «теплая встреча» срывается. — У меня зарплата была маленькая! Я не виноват!
— Врешь, — отрезала Лена. — Мы знаем про твой «черный» бизнес. Про твои машины, про Турцию, про шубы Алисы. Мы все знаем. Ты жировал, пока мы выживали.
Виктор понял: по-хорошему не выйдет. Он выпрямился, пытаясь вернуть остатки былой спеси.
— Ах так? Значит, отца на помойку? Ну хорошо. Я подам в суд. На алименты. С каждого из вас! У вас доходы ого-го, я справки навел. Вы мне будете платить до конца моих дней! И никуда не денетесь, закон на моей стороне!
В зале повисла тяжелая тишина. Гости замерли.
Паша переглянулся с Димой. Тот кивнул и открыл ноутбук, который всегда носил с собой.
— Хочешь по закону? — спросил Димка, его пальцы уже летали по клавиатуре. — Будет тебе по закону.
— Лен, доставай блокнот, — сказал Паша. — Мы сейчас проведем аудит.
— Аудит чего? — не понял Виктор.
— Аудит твоего отцовства. Мы готовы заплатить тебе, «папа». Но сначала ты оплатишь счет, который мы тебе выставим. Прямо сейчас.
Какой страшный счет предъявили дети, включив туда каждую слезинку матери, и почему угроза судом обернулась для Виктора полным крахом — читайте во второй части