Не родись красивой 78
Кондрат замер.
Эта мысль раньше даже не приходила ему в голову. А сейчас она вдруг вспыхнула перед ним как что-то неожиданно важное, почти спасительное. Возможность. Редкая, опасная, но реальная.
Он молчал, переваривая услышанное, и Матвей не торопил его, словно понимая, какое значение имеют эти слова.
Да, мысль была ценной. Очень ценной.
— Матвей, я твой должник, — тихо, но твёрдо сказал Кондрат.
Он протянул руку. Рукопожатие вышло крепким, мужским,. Матвей на мгновение задержал его ладонь, внимательно посмотрел в глаза.
Потом стал серьёзен.
— Вот что, Кондрат, — заговорил он уже деловым тоном. — Готовь своей барышне одежду. Передачки на сборном пункте будут дозволены. Зима на носу. А брату своему скажи: пусть приходит дней через пять. У нас должен появиться начальник конвойного состава для этого поезда. Вот к нему и надо будет обращаться. Если всё сделать вовремя и правильно — брат твой точно попадёт в этот состав.
Кондрат слушал, не перебивая. Он кивал, будто боялся спугнуть удачу.
— Понял, — коротко сказал он. — Спасибо тебе, Матвей. Правда спасибо.
— Ладно, — отмахнулся тот. — Ты иди. При случае ещё встретимся.
Они разошлись в разные стороны, не оглядываясь.
Кондрат шёл быстро, почти не чувствуя под собой земли. Ему хотелось бежать, даже плясать — так внезапно, так остро в нём вспыхнула надежда. Он и представить не мог, что выход может быть таким. Не спасение, нет, он не питал иллюзий,, но шанс быть Николаю рядом с Олей, не бросить, не дать пропасть в одиночестве.
Если Колька будет в сопровождении поезда, он сможет видеть Ольгу, сможет помочь — пусть малым, пусть украдкой, но поможет. Подаст воды, передаст кусок хлеба, словом поддержит. А иногда и этого хватает, чтобы выжить.
Мысль о том, что Ольгу увезут в Сибирь, не оставляла Кондрата ни днём ни ночью. Она грызла его изнутри, выбивала почву из-под ног, лишала сна. Он знал, что именно таких, как она, ломают быстрее всего — тихих, гордых, не привыкших к жестокости. И оттого страх за неё был почти физическим, тяжёлым, как камень на груди.
И только железная, выученная годами воля помогала ему держаться. Не показывать ни сомнений, ни тревоги. Делать вид, что всё идёт как надо, что он уверен в каждом шаге.
Но сейчас, в этот вечер, когда улицы уже пустели, а холодный воздух резал щёки, Кондрат позволил себе одно — короткую, почти болезненную надежду.
На следующее утро Кондрат с утра спешил на кирпичный завод. Нужно было сказать брату, чтобы тот приготовил для Ольги вещи и что есть возможность устроиться в конвоиры на поезд, в котором повезут Ольгу.
Разговор получился быстрый. Братья разошлись молча.
Кондрат, не оглядываясь, вышел с завода — ему предстояло ехать в деревню. Там ждали дела: партийные и личные.
Всю дорогу от города до дома Кондрат думал. Лошадь шла ровно, а он не замечал ни дороги, ни перелесков. Всё его сознание было занято одним — Ольгой.
Он перебирал в голове возможные варианты, цеплялся за любые, даже самые призрачные шансы помочь, но всякий раз приходил к одному и тому же выводу: помочь он может немногим. А если быть честным до конца — такой возможности он не видел.
Единственное, что могло получиться — это устроить Николая в состав конвоиров. Только это давало хоть какую-то надежду: не на спасение, не на освобождение, а просто на человеческое участие. На то, чтобы Ольга была не одна среди чужих людей и ледяного холода.
От осознания собственного бессилия Кондрату хотелось выть.Эта злость, глухая, тяжёлая, поднималась изнутри, душила, заставляла стиснуть зубы.
Он знал: нужно держать себя в руках. Делать то, что велит партия. А дел впереди было много — требующих холодной головы и твёрдой руки. Врагов у новой власти хватало.
И всё же он не мог не замечать происходящего вокруг.
Новая жизнь настойчиво врывалась в действительность, ломая привычное, старое. Она приносила с собой надежду на порядок, на иной уклад, на возможность вырваться из той беспросветной нищеты и унижения, которые он знал с детства.
Лошадь доставила его к знакомым местам. Впереди показалась родная деревня.
Солнце клонилось к закату, и над Верхним Логом медленно опускались ранние сумерки. В воздухе стояла тишина, разбавляемая лишь редким лаем собак.
Дом показался Кондрату непривычно маленьким и притихшим. Кондрат остановил лошадь у калитки, спешился и на мгновение задержался, глядя на тёмные окна. Света не было, и сердце невольно ёкнуло. Но стоило ему толкнуть дверь, как стало ясно — мать дома.
Евдокия, увидев в дверях сына, замерла, неверя своим глазам. Она тихо вскрикнула, кинулась к нему, обняла, по-матерински крепко, не в силах сдержать слёз.
— Кондратушка… сынок… — шептала она, уткнувшись ему в плечо.
Он обнимал её неуклюже, по-мужски, чувствуя, как она дрожит, как плечи её вздрагивают от рыданий. И, не зная, что ещё сказать, повторял вполголоса:
— Ну будет тебе, мамань… будет. Жив-здоров я. Вернулся. Теперь надолго. Работать буду здесь.
От этих слов Евдокия словно опомнилась. Она отстранилась, быстро утерла слёзы краем платка, посмотрела на сына, будто заново запоминая его лицо — повзрослевшее, суровое, незнакомо серьёзное.
— Проходи, сынок, проходи, — засуетилась она. — Садись за стол. У меня как раз похлёбка готова, и хлеб сегодня свежий. Сейчас молоко топлёное из печи достану.
Она хлопотала вокруг него, ставила на стол миски, чашки, всё норовила подкормить, будто боялась, что сын снова исчезнет, если она не удержит его заботой. Ей хотелось сесть рядом, смотреть на него, слушать каждое слово, наверстывать месяцы разлуки.
Кондрат ел горячую похлёбку, ломал хлеб, и в груди разливалось то самое тёплое чувство, знакомое с детства. Когда вся семья собиралась за столом, и казалось, что так будет всегда. Простая еда сейчас была особенно вкусной — не только от голода, но и от самого ощущения дома.
— А батя где? — спросил он, отрывая взгляд от миски.
— Так как же? — ответила Евдокия. — Знамо дело. Мужики двор ставят. Телят много, за лето выросло. Вот и строят теперь новый двор для молодняка.
Кондрат кивнул.
— Как живёте-то вы тут, мамань? — спросил он, кусая горбушку хлеба.
— Да как, сынок, — вздохнула . — Как все живём. Зимы ждём, чтобы хоть чуть передохнуть. Дел летом — не перечесть. И в колхозе, и дома. Подавились мы этими делами. Да что я тебе рассказываю, ты и сам всё знаешь. Или городским теперь стал?
— Да нет, мамань, — усмехнулся Кондрат. — Каким городским? Мы город-то и не видели толком. Учёба да занятия. Не до гуляний было.
Он говорил спокойно, внутри чувствовал, как родной дом понемногу возвращает ему утраченное равновесие. Здесь, за этим столом, среди знакомых запахов и голосов, он снова ощущал себя тем самым Кондратом, сыном Фрола и Евдокии Мироновых — человеком, который крепко стоит на ногах.
— Вот и здесь, сынок, не до гуляний, — продолжала Евдокия, тяжело присаживаясь на лавку. — Отец твой, считай, каждый день на стройке. Как все мужики — с утра до темна. А я скотница теперь. Телят много, уход нужен: поить, кормить, чистить… Не присядешь иной раз за весь день.
— Тяжело, — коротко откликнулся Кондрат.
Он сказал это не для вежливости. Он видел материнские руки — огрубевшие, в трещинах, с набухшими венами. Видел, как в ней давно поселилась привычка терпеть.
— Да лёгкого теперь нигде нет, — вздохнула Евдокия. — А где оно, лёгкое? Но председатель говорил: в этом году зерна больше получим, чем в прошлом. Коли так выйдет — слава тебе, Господи, не пропадём.
—Мамань,, сказал Кондрат,, теперь так и так не пропадёте. Я зарплату буду получать, карточки выдали. С голоду не помрём.
— Ну и слава тебе, Господи… — Евдокия подняла было руку перекреститься и тут же замерла. Вспомнила, что сын против религии. Рука повисла в воздухе, потом всё же быстро, почти украдкой, она перекрестилась. — Прости меня, Господи…
Она посмотрела на Кондрата с тревогой.
— Куда ты теперь, сынок? — спросила осторожно. — Опять со Степаном Михайловичем будешь?
— Не только с ним, — ответил он спокойно. — У меня теперь пять колхозов. Будем смотреть. Выявлять врагов народа.
Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом.
— Ох, сынок… — Евдокия глубоко вздохнула. — На тяжёлую дорогу ты встал…
Она помолчала, глядя куда-то в сторону, потом вдруг заговорила быстро, сбивчиво.
— Враги — они и есть враги. Ни перед чем не остановятся. Говорят, в Сосновке учительницу убили… и школу спалили. Ночью. Страшно теперь, сынок. А ты как же тут один? Они ведь с наганами…
— Так и у меня наган есть.
Евдокия вздрогнула, словно он подтвердил её худшие страхи. Прижала ладонь к груди.
— Господи милостивый… — прошептала . — Да что ж это за жизнь такая пошла, что родной сын с оружием ходит… Не к добру всё это, сынок. Не к добру.
Кондрат замолчал.
Кондрат вдруг ясно понял: всё, что для него теперь, служба, долг - для матери оставалось страхом. Страхом за него. И никакие слова о власти, порядке и будущем не могли этого страха заглушить.
— А есть и другие враги, — тихо, с тяжёлым вздохом продолжала Евдокия. — У нас вон опять сколько народу увезли. Сказали — враги народа.
Продолжение.