Артём сидел за столом один. Он смотрел на свои руки. Кожа на костяшках была серой и шелушилась. Он достал из кармана пустую банковскую карту и положил её на чистую скатерть. Прямо на то место, где стояла супница.
Когда Марина спустилась, она первым делом взяла тряпку.
— Мам, на этой карте ноль, — сказал Артём. Его голос был сухим, безжизненным. — Где те деньги, которые вы обещали за пять лет?
— Ты не представляешь, как трудно сейчас найти хорошего садовника, — Марина начала протирать столешницу вокруг карты, не касаясь пластика. — Снег сойдет, и яблони окажутся в ужасном состоянии. Нужно будет всё обрезать.
— Мам. Деньги.
— Артём, ты всегда был склонен к преувеличениям. У тебя покраснели глаза, тебе нужно лечь поспать. В твоей комнате свежее белье, я сама застилала. Сатин, очень плотный.
Она взяла карту двумя пальцами, как дохлую мышь, и положила её на край полки с ключами.
— Завтра утром нужно будет почистить дорожку к воротам. Лопата в сарае, справа от входа. Ты ведь не забыл, где сарай?
Артём поднялся на второй этаж. Дверь в ванную была заперта. За ней слышалось рваное, свистящее дыхание.
— Кирилл, открой, — Артём толкнул дверь плечом. Тишина. — Я знаю, что ты там.
Дверь приоткрылась на пару сантиметров. В щели показался глаз Кирилла — расширенный зрачок, красная сетка сосудов. От брата пахло кислым потом и чем-то химическим.
— Уходи, — прошипел Кирилл. — Я занят. У меня... мигрень.
— Лиза нашла бумагу из банка. Нас вышвыривают отсюда через неделю.
— Ты видел, какой там ветер? — Кирилл прижал лоб к косяку. — Ель может рухнуть прямо на крышу. Мать говорит, надо спилить, а я всё тяну...
— Кирилл, ты меня слышишь? Денег нет. Куда ты их дел?
— Мне холодно, — Кирилл начал закрывать дверь. — Скажи матери, пусть принесет еще один обогреватель. В этом доме всегда чертовски сквозит.
Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. Артём остался стоять в темном коридоре. Снизу доносился методичный звук: Марина пылесосила гостиную. В час ночи. В буран.
Артём открыл дверь в спальню матери. В комнате пахло лавандой и застоявшимся сухим воздухом. Окно было зашторено тяжелым бархатом, отсекающим звук бурана до едва слышного зуда.
Лиза уже была там. Она стояла у платяного шкафа, перебирая плечики с одеждой. Шелк терся о шелк — шш-шш-шш. Она не обернулась на звук шагов. Артём прошел к туалетному столику.
Он начал выдвигать ящики. Медленно. Сначала верхний — там лежали перчатки, свернутые парами, строго по цветам. Он вывалил их на ковер. Потом второй — аптечка, квитанции, катушки ниток. Лиза подошла к комоду. Она вынимала стопки постельного белья и клала их на пол. Ровные белые прямоугольники ложились друг на друга, образуя неуклюжую башню.
Они не разговаривали. Слышно было только дыхание и сухой звук бумаги, которую Артём перебирал в тумбочке.
Артём подошел к кровати. Она была заправлена так туго, что покрывало казалось приклеенным к матрасу. Он ухватился за угол и потянул. Ткань сопротивлялась, потом поддалась с коротким треском рвущейся нити.
Он приподнял тяжелый матрас плечом. Между сеткой и латексом лежал плотный конверт из серой бумаги. Артём выпрямился, удерживая конверт двумя руками. Лиза остановилась у комода, держа в руках стопку полотенец. Она не подходила ближе, просто смотрела на его руки.
Артём достал лист. Это был черновик, написанный от руки знакомым острым почерком с сильным наклоном влево. Заголовок: «Распределение долей».
В списке значился Кирилл — 70%. Лиза — 30%. Имя «Артём» стояло в самом низу. Оно было перечеркнуто трижды. На полях, напротив вычеркнутого имени, синими чернилами было добавлено: «А. привык. Дать 100 т.р. на первое время, сказать, что остальное ушло на адвокатов. Ему не нужно много».
Артём перевернул лист. Чисто. Он начал складывать бумагу по старым сгибам. Один раз. Второй. Провел ногтем по ребру, делая складку острой. Лист весил не больше нескольких граммов, но Артёму казалось, что его пальцы стали слишком слабыми, чтобы удерживать этот вес.
Он сел на край кровати. Матрас под ним просел, обнажая пустую сетку.
Продолжение следует...