О том, как (и благодаря кому) мы докатились до жизни такой, – обозреватель «Абзаца» Филипп Фиссен.
Все то немногое, что я знаю о Константине Богомолове, можно коротко обозначить одним словом – скандал.
Можно немного раскрыть – скандал показной, демонстративный, вычурный, не настоящий, а какой-то надуманный и надутый.
Притом что сам герой, если смотреть на него непредвзято – не через призму соцсетей, а просто наблюдая за его деятельностью, которую назвать кипучей язык не поворачивается, – ничего такого ярко вызывающего собой не представляет.
В многочисленных интервью, которые Константин Богомолов не раз давал, на творческих встречах с поклонницами, не раз зафиксированных объективами, он выглядит как довольно мягкий, пытающийся даже немного расположить к себе приятными манерами и многословными рассуждениями, совершенно лишенный энергии человек, бесконечно усталый от чего-то. Вероятно, от славы и успеха.
Утомленные славой обычно выглядят не так – в них ощущается мука, страдание, иногда раздражение и злость. Всего этого в деликатном, прилично одетом, дирижирующем грациозно тонкими пальцами Богомолове не углядишь. Он выглядит убаюкивающе нормальным, тусклым светом ночника.
Но вот – опять скандал. И опять связанный с назначением на очередную должность в иерархии Москвы.
Богомолов-режиссер вызывает реакцию зрителя. Это не восторг, не восхищение, не откровение. Скорее признание, а еще вернее – покорное принятие. Он есть. Он там, куда его назначили. Что-то делает. Ну и ладно. Берем что дают. А Богомолова, если верить интуиции, которая у внимательного зрителя всегда имеется, именно «дают».
Кто-то отмеряет его в каких-то помещениях, куда никто не заходит без стука, и выдает в пакетиках. Дозированно. Чтоб сразу не отравились, но кислый привкус желудочного сока на языке почувствовали. Прикармливают. Дают как плацебо вместо чего-то врачующего, но обжигающего настоящим пламенем творчества. Подменяют жгучее и острое нейтральным и вызывающим небольшой зуд, такую сухость зрительской кожи. Не ранит, не травмирует, не пробуждает чувств, но почесывает самолюбие. Мол, театр начинается. Уважаемый публикум, вам будет представлено зрелище, леденящее кровь. Да просто холодящее – как веганский студень с вкраплениями соевых непристойностей.
Да простят меня настоящие ценители за такое сравнение, которое может показаться кощунственным, но, говоря о театре, к нему невозможно не прибегнуть.
Итак. Мейерхольд. Да, гений. Да, злой гений для одних и великий мастер для других. Мейерхольд – режиссер, антрепренер и чиновник. Чиновник, успевший занять высокую должность в Дирекции императорских театров до революции, а после – бюрократ советского Пролеткульта и Наркомпроса. Между этими должностями – бегство к Врангелю. После этих должностей – смерть от репрессий.
Человек-новатор, нанесший ни с чем не сравнимые увечья русскому театру. За то был изгнан Комиссаржевским театром в самодеятельный кружок к дачникам в Куоккалу. Человек-диктатор, предлагавший внести революцию на сцену во всем ее натуральном виде – вплоть до расстрелов врагов советской власти прямо на подмостках перед зрительным залом. Человек-оркестр, повелевающий актерами как биомеханическими куклами.
Это был деятельный, горячий, неутомимый борец, разрушитель, заклятый и неутомимый враг традиции, преданный служитель новации. Борец и провокатор. Сносивший головы и рвавший сердце за свое место, за свои идеи, за свои методы, за историческое действо. Он погубил многих, в том числе и себя. А театр после него долго зализывал раны и вспоминал себя, приходил в разум, возвращал себе лицо и традицию. Такого человека и деятеля мы обязаны помнить.
Что с Константином Богомоловым не так, если он попадает в скандалы, не обладая ни энергией, ни волей к большим целям? Его постановки не революционны, а в полной мере конъюнктурны.
Он работает в той части спектра массовых представлений, которая в киноиндустрии называется «эксплуатейшен» – это низкобюджетные и малохудожественные жанровые фильмы, сделанные, если говорить по-русски, на потребу толпе. Он не создает трендов, а следует им.
Но так как театральная сцена в России традиционно считается священной, то отражение трендов, которые в социальных сетях считаются топовыми, на ней выглядят тщедушно и убого, даже если подкреплены кассой. В конце концов, театр – это не только касса, как не только суфлерская будка или вешалка. Театр – это мир. Не отдельный, а вросший в жизнь российского общества.
Но о спектаклях довольно. О «громких» заявлениях и «программных статьях» – вообще бы не вспоминать. Они были исполнены в четверть силы для того, чтобы оправдать очередное новое назначение. Вот об этом и поговорим: о бюрократии как наиболее подходящей теме в карьере Богомолова.
Но и здесь нет ничего интригующего. Ну получил место. Одно, потом второе. Не за заслуги – это всем очевидно. А за что? Ну так было удобно – решение-то принимал не Богомолов. И это несомненно. Он просто принял. Дают – берем. Раз дали, значит, понимают, как будут исполняться должностные обязанности. Претендент ведь себя уже показывал (даже ню, как на медосмотре).
А теперь третье место – особенное. Место не просто почетное, высокооплачиваемое и уникальное в штатном расписании театральной вселенной. Место демиурга, создающего будущее. Формировать вкус, как мы уже отметили, Богомолов не берется – потакает уже имеющемуся на момент эпохи потребления вкусу периода «Содержанок».
И здесь можно было бы успокоиться – ну раз не может, то уж как-нибудь потерпим. Но место красит. Особенно такое. Дает возможности. Революционеру и пламенному борцу оно вручает винтовку, которая рождает власть. Обтекаемому и потакающему пошлости усталому и слоняющемуся по ничейным трендам компилятору – возможности забыться и погрузить в забытье все, что делалось до него.
Театральная общественность быстро отреагировала. Она очень чутка – понимает, кто перед нею: борец или эксплуататор. Рыцарь или торговец. Херувим или мелкий бес, дразнящий пустословными манифестами, громкими стратегиями и шокирующими бессмысленностью интерпретаций постановками. Пламя или холодный пепел. Против пламени она не восстает – боится обжечься. А вот сдуть горстку перегоревшей трухи – так и подмывает. Написали письмо в инстанцию. Опубликовали и ждут. Чего? Да скандала, конечно. Чего еще можно ждать от вороха ветоши, волоком затащенного в святая святых?
Пока все довольно вяло – как в постановках театрального боярина. Вроде что-то происходит, а искры нет. Свечи заплеваны. Не заводится.
Добавили газку друзья режиссера – написали ответное письмо. Эпистолярный роман начался. А драмы нет. Неужели богомоловский пузырь сдулся настолько от успокоения в начальственных креслах, что градус противостояния не пересекает отметок комнатной температуры? Константин Сергеевич и Владимир Иванович ждут и вторят друг другу: «Не верим своим глазам!» Всегда бурная волна, коснувшись порога ректорского кабинета, еще ощущающего тепло хранителей мхатовского священного огня, не выходит за магнитуду обычной склоки. Как так?!
Ни критика, ни хвалы больше не оживляют ряску спокойствия и неги вокруг «скандального режиссера» – ведь именно этот титул всегда стремился завоевать Богомолов, судя по его постановкам. И вот, казалось бы, повод из поводов, чтобы получить корону короля скандалистов, но нет. Тихое болото – вот во что превратилась театральная жизнь некогда великой театральной державы, когда ее переполнили скользкими выделениями бесконечных «экспериментов». Она стихла сама по себе. Замкнулась в угрюмом недовольстве надутых губок.
Закоксовалась, загустела, пошла мелкими трещинками, уже неспособная на большой раскол. Когда-то имел тектонический эффект раскол МХАТа во времена присутствия там больших талантов и фигур, затмевающих целые пространства, теперь схожие и даже превосходящие по масштабу события вызывают лишь легкую зыбь в соцсетях.
И в этом – настоящее, подлинное, а не приписываемое влияние таких творцов, как Богомолов. Остудить, затормозить, принизить амплитуду – творческую, эмоциональную, духовную. Мусор «эксплаутейшена», покрывающий теперь поверхность океана русского театра, не дает колебаниям взмывать и очищать его воды.
Место ректора Школы-студии МХАТ при таком стоячем состоянии театра в целом неминуемо должно было достаться Богомолову или кому-то вроде.
Спорить с этим бесполезно. Оправдываться – бессмысленно. Скорбеть – самое время.
Точка зрения автора может не совпадать с позицией редакции.