— Ну, и где ты лазила? – ледяной голос свекрови, Галины Борисовны, встретил Алину на пороге, как страж у врат. – Три с половиной часа, Алина. Что, УЗИ в соседней области делали?
— Была очередь большая, и… мне стало нехорошо, пришлось задержаться, — тихо, стараясь не дрожать, ответила Алина, снимая туфли. – Я же звонила Лёше, предупреждала.
— Алексей многое готов проглотить, лишь бы в доме был покой. Но я-то не слепая, — Галина Борисовна скрестила руки на груди, бархатный халат делал ее похожей на грозную королеву. – Я тоже когда то ба беременна. И я никогда не позволяла себе пропадать неизвестно где.
Спорить было бесполезно. Каждое слово этой женщины било наотмашь, оставляя синяки на душе. Алина опустила глаза и молча прошла мимо, в свою комнату – бывшую гостевую, которую Галина Борисовна называла «кабинетом невестки». С самого замужества она была здесь чужой. Муж Алексей, влюбленный и заботливый сначала, под влиянием матери постепенно отдалялся, становясь все более раздражительным и подозрительным.
— Как там наш наследник? – спросил он вечером, заглядывая в комнату. В его тоне была наигранная забота.
— Всё в порядке, — Алина положила руку на живот. – Просто устала.
— Мама говорит, ты от неё что-то скрываешь. Что УЗИ показало?
— Что у нас будет здоровый сын, Лёш. Всё, как мы хотели.
Он кивнул, но взгляд его блуждал где-то за ее спиной, не встречаясь с ее глазами. «Мама говорит» – эта фраза стала рефреном их жизни. Галина Борисовна невзлюбила Алину с первой встречи: слишком простая, из обычной семьи, без «благородных кровей». И главное – отняла у нее сына. А когда Алина забеременела, открылась новая фронтальная линия: свекровь то и дело намекала, что с такой «хилой комплекцией» выносить ребенка – подвиг, и уж точно не от ее Алексея.
Две недели спустя.
Роды начались внезапно, на месяц раньше срока. Схватки, похожие на разряды тока, паника, скорая. Алина помнила лишь яркий свет ламп и голос врача: «Мальчик! Здоровый, крепкий!»
Когда она впервые увидела ребенка, она замерла. Малыш был невероятно красив, но… смуглый. С густыми черными волосами, темными, почти черными глазами и золотистой кожей. Она с Алексеем были светловолосыми и голубоглазыми. У Галины Борисовны – пепельная блондинка с холодными серыми глазами.
— На кого же ты похож, мой хороший? – прошептала она, и сердце сжалось от непонятной тревоги.
Эта тревога стала реальностью, как только Галина Борисовна переступила порог роддома. Она молча подошла, взглянула на внука, и её лицо исказилось гримасой, в которой смешались шок, отвращение и… странное, личное оскорбление.
— Интересно… — протянула она, не дотрагиваясь до ребенка. – Очень… экзотично.
Алексей стоял рядом, растерянный. Он то смотрел на сына, то на мать.
— Мам, ну… какой же он красивый. Носик мой, ямочка на подбородке…
— Цвет кожи твой? Волосы? Глаза? — отрезала Галина Борисовна. – В нашем роду таких не было. Вообще. Никогда. Мы – северяне. Это факт.
Алина попыталась возразить, голос её дрожал:
— Может, это рецессивный ген… Где-то в роду…
— В твоём, значит, роду, — холодно заключила свекровь и вышла.
Молчание повисло тяжёлым покрывалом. Алексей не смотрел на Алину. Он пялился на сына, как на чужеродный объект.
Дома разыгралась драма.
Дома Алексей молча отнёс чемодан в их комнату. Алина, чувствуя ледяную волну отчуждения, засуетилась, укладывая малыша, которого назвали Марком.
Вечером Галина Борисовна вошла без стука.
— Алексей, нам нужно поговорить. Наедине.
Алексей, как послушный солдат, вышел за ней. Алина прислушалась. Голос свекрови был тихим, но ядовитым, словно шипение змеи. Разобрать слова было нельзя, но тон говорил обо всём. Через полчаса Алексей вернулся. Его лицо было каменным.
— Лёша, что она тебе наговорила?
— Всё, — он сел на кровать, уткнувшись взглядом в пол. – Она права. Ты посмотри на него. Он… чужой. Во всех смыслах.
— Он твой сын! — из последних сил крикнула Алина, прижимая Марка к груди. – Я тебе никогда… Никогда не изменяла! Как ты можешь?!
— Докажи, — он поднял на неё воспалённый взгляд. – Докажи, что он мой. Тестом. А пока… я не могу на него смотреть. Не могу.
Он спал в другой комнате. Алина металась между кроваткой и тишиной, которая была громче любых криков. Через три дня Галина Борисовна устроила финальный акт.
За завтраком она сказала, словно констатируя погоду:
— Я поговорила со знакомым юристом. Процедура установления отцовства в твоём случае, Алексей, будет быстрой. И лишения родительских прав – тоже. Зачем тебе чужое дитя?
Алексей взорвался. Всё, что копилось – сомнения, страх, уязвлённое мужское самолюбие, вылилось на Алину.
— Всё, хватит! Надоели эти крики и оправдания! Забирай своего… сына и убирайся! Сейчас же!
Он был невменяем. Выбрасывал её вещи из шкафа в сумку. Алина, рыдая, пыталась остановить его, но он оттолкнул её. В глазах его была только ненависть.
Такси, ночь, съёмная квартира подруги. Сердце разбито на тысячи осколков, каждый из которых резал изнутри. Но рядом был Марк. Его тёплое дыхание, его беспомощность заставляли дышать, двигаться, жить.
—————————-
Прошло пять лет. Алина нашла работу. Она расцвела. Исчезла забитость, в глазах появился свет, уверенность. Она сама, без посторонней помощи, растила Марка – умного, весёлого мальчика с ангельской внешностью и тёмными кудрями. И встретила своего любимого.
Артём был архитектором. Смуглый, кареглазый, с доброй улыбкой. Он не испугался «багажа» в виде ребёнка. Он полюбил Марка с первой встречи, а через год сделал Алине предложение. Марк, которому было уже пять, обожал нового папу. Они были поразительно похожи – оба смуглые, темноволосые, с одинаковой лукавой искоркой в глазах. Люди на улице принимали их за родных отца и сына.
А Алексей всё это время жил в аду своего выбора. Выгнав Алину, плясав под дудку матери , не имея своего мнения, со временем погрузился в пучину депрессии. Отношения с матерью стали формальными, в доме воцарилась гробовая тишина. В глубине души он не мог простить себе своей слабости, своей жестокости. Мысль о Марке грызла его, но гордость и стыд не позволяли искать их.
Галина Борисовна за это время сдала. Из властной женщины она превратилась в сгорбленную, молчаливую старуху. Её мучила не болезнь, а совесть. Она угасала на глазах. И однажды, лёжа в постели, позвала сына.
— Лёшенька… мне нужно… сказать…
Голос её был хриплым, едва слышным. Алексей, похудевший и испуганный , сел рядом, взял её руку.
— Молчи, мама, не напрягайся.
— Нет. Я молчала… всю жизнь. И сгноила её. Твою жизнь, — в её глазах стояли слёзы. – Марк… твой сын. Кровный. Он… вылитый дед.
Алексей замер.
— Какой дед? Мам ты бредешь.
— Не твой… отец. Твой настоящий отец, — она выдохнула, и слова полились, как из прорванной плотины. – Это было давно… я по молодости, на практике в Узбекистане. Встретила его… Рашида. Он был как с другой планеты: тёмный, горячий, глаза как угли… Я потеряла голову. А потом вернулась, вышла за твоего отца… и родила тебя. Ты вышел светлым, в меня… Я думала, это тайна умрёт со мной. Но она… прорастает, как проклятие. Когда я увидела Марка… я увидела его. Рашида. Мой грех, мою ложь, смотрел на меня глазами внука. Я не выдержала. Я возненавидела мальчика, потому что он был моим живым укором. И погубила твоё счастье. Прости… меня… если можешь…, - слеза скатилась вниз.
Она не успела услышать ответ. Её рука обвисла. Алексей сидел, окаменев, пока слёзы текли по его щекам. Вся его жизнь, все ориентиры рухнули в одно мгновение.
——————————-
После похорон он бросил все силы на поиски. Нашёл Алину быстро. Он купил билет и поехал, с огромным букетом её любимых белых лилий и игрушкой для Марка. В голове роились слова покаяния, надежды.
Его такси остановилось у аккуратного двухэтажного дома с палисадником. Он вышел, и сердце заколотилось. И тут дверь открылась.
Из дома вышла Алина. Она смеялась, запрокинув голову, и светилась таким счастьем, какого он никогда не видел даже в первые дни их брака. Она была не просто красивой – она была сияющей. На руках у неё сидела маленькая темноглазая девочка в розовом комбинезончике.
Вслед за ней вышел высокий, подтянутый мужчина со смуглой кожей и добрыми глазами. Он легко подхватил из прихожей пятилетнего Марка, посадил его на плечи. Мальчик визжал от восторга.
— Пап, смотри, я выше всех! — кричал Марк, держась за голову мужчины.
— Конечно, ты же у нас главный богатырь! — засмеялся мужчина, и его смех был тёплым и искренним.
Он спустился со ступенек, подошёл к Алине, обнял её за плечи и поцеловал в висок. Семейная картина была настолько цельной, гармоничной и полной любви, что Алексею стало физически больно. Он был здесь лишним. Призраком из несчастливого прошлого.
— Мам, а мы поедим в парке на том большом кораблике? — спросил Марк у Алины.
— Спроси у папы, — улыбнулась она, глядя на мужа.
— Конечно, поедем! И на каруселях! — ответил мужчина, глядя на девочку на руках у Алины. – Наша принцесса тоже захочет, правда?
Алексей отступил в тень забора. Его букет вдруг показался жалким и ненужным. Какие слова, какие извинения могут что-то изменить? Он разрушил её мир, а она, пройдя через боль, построила новый – прочный, солнечный и настоящий. И в этом мире у его сына был отец. Не по крови, может, но по любви, по ежедневному выбору. По тому, что он был здесь, смеялся, катал на плечах и называл «сыном».
Он видел, как они все вместе сели в машину, как Марк что-то оживлённо рассказывал «папе», а тот внимательно слушал. Алина с улыбкой смотрела на них.
Алексей бросил букет в ближайшую урну. Игрушку оставил на крыльце соседнего дома. Он развернулся и пошёл прочь, ускоряя шаг. Слёзы душили его, но это были не слёзы жалости к себе. Это было горькое, позднее прозрение. Он украл у себя любовь, отцовство, счастье. И теперь единственное, что он мог сделать для тех, кого когда-то любил, – это навсегда исчезнуть из их нового, счастливого мира. Его искупление заключалось в том, чтобы не мешать им жить.