Виктор Андреевич снял очки и потер переносицу. В стерильно-белой лаборатории новосибирского НИИ гул кондиционеров казался неестественно громким, словно пытался заглушить тишину, которую хранил объект за бронированным стеклом.
— Двенадцать тысяч лет, — тихо произнес он. — Вы понимаете, Леночка, что это значит? Когда этот механизм утюжил землю, мамонты еще не стали мифом, а до строительства пирамид оставалось больше времени, чем от пирамид до нас.
Елена Сергеевна, ведущий хронофизик проекта, нервно постукивала стилусом по планшету. Ей было сорок пять, она была блестящим ученым, но сейчас смотрела на Виктора Андреевича с тем самым выражением, с каким дети смотрят на фокусников — смесь недоверия и благоговейного ужаса.
— Радиоуглеродный анализ не врет, Виктор Андреевич. И спектральный тоже. Сплав... это даже не сплав. Это какая-то полимерная керамика с металлической решеткой. Мы не умеем такое делать. Даже сейчас. Но форма...
— Форма трактора, — кивнул старик. — Или бульдозера.
Он закрыл глаза, и стерильный воздух лаборатории вдруг запах сыростью, хвоей и тяжелым духом махорки.
1958 год. Трасса «Колыма».
Ему тогда было двадцать два. Студент-практикант, романтик с томиком Есенина в рюкзаке и мозолями на руках, которые не сходили месяцами. Они пробивали дорогу там, где, казалось, сам Бог заповедал царить лишь тишине и льду.
Виктор помнил тот день до мельчайших подробностей. Сентябрь на Колыме — это уже почти зима. Лиственницы стояли рыжие, как лисьи шкуры, а небо было таким низким, что казалось, можно зацепить его киркой.
Бригада остановилась у странного холма. Грунт здесь был необычным — слишком плотным даже для мерзлоты. Экскаваторщик, дядя Миша, бывший танкист, чертыхался, пытаясь взять породу.
— Витька! — крикнул он тогда, заглушая рев дизеля. — Глянь, че там скрежещет! Звук такой, будто я танк немецкий откопал!
Виктор спрыгнул в котлован. Холод сразу пробрал до костей через ватник. Он начал разгребать смесь льда и глины лопатой. Звук удара металла о... нечто, был странным. Глухим, но мелодичным. Не лязг, а звон, словно ударили по огромному колоколу, накрытому подушкой.
Они откопали кабину к вечеру. Это не было похоже ни на советские «Сталинцы», ни на американские «Катерпиллеры», что приходили по ленд-лизу. Машина была обтекаемой, словно капля ртути, застывшая в движении. Никаких заклепок, никаких сварных швов. Странный серо-голубой цвет, который не брала ржавчина.
— Немцы? — спросил тогда кто-то из зэков, работавших на подхвате.
— Какие к лешему немцы, — сплюнул дядя Миша. — Ты на гусеницы глянь. Это ж не траки. Это... чешуя.
Начальство приехало быстро. Объект оцепили, накрыли брезентом. Виктора и остальных заставили подписать бумаги о неразглашении, припугнув так, что он молчал об этом пятьдесят лет. «Секретная разработка», сказали им. «Испытания».
Но Виктор знал: никакие испытания не могли загнать технику в слой грунта, который не трогали со времен ледникового периода.
— Виктор Андреевич? — голос Елены вернул его в настоящее. — Вы снова там?
— Там, Лена. Всегда там, — он грустно улыбнулся. — Знаете, Платон в своих диалогах «Тимей» и «Критий» описывал Атлантиду. Он говорил, что она погибла примерно 9 600 лет до нашей эры. Если сложить с нашими двумя тысячами лет, получается ровно та цифра, которую выдал ваш прибор. Двенадцать тысяч лет.
— Вы хотите сказать, что это атланты? — скептически подняла бровь Елена.
— Я хочу сказать, что мы слишком самонадеянны, считая себя венцом творения. История — это не прямая линия, Лена. Это спираль.
Виктор подошел к стеклу. Объект, который они условно назвали «Хронос-1», стоял в центре зала. Очищенный от вековой грязи, он выглядел пугающе современно. И в то же время чуждо. Кабина без стекол — сплошной монолит, который становился прозрачным при подаче энергии. Гусеницы, состоящие из тысяч сегментов, способных менять геометрию под любой рельеф.
— Мы смогли подать питание, — тихо сказала Елена. — Нашли порт индукционной зарядки. Это чудо, но их стандарты совместимы с нашей физикой. Завтра мы хотим вскрыть кабину.
— Не боитесь? — Виктор посмотрел на нее поверх очков. — Вдруг это боевая машина?
— В ней нет оружия, Виктор Андреевич. Мы просветили каждый миллиметр. Там только... инструменты. Буры, манипуляторы, сканеры почвы. Это строитель. Или земледелец.
— Земледелец в вечной мерзлоте? — хмыкнул старик.
— А двенадцать тысяч лет назад там не было мерзлоты, — парировала Елена. — Палеоклиматологи говорят, что в то время в Сибири была тундростепь. Там паслись миллионные стада бизонов, мамонтов, шерстистых носорогов. Климат был суше и, возможно, теплее летом.
— Поздний дриас, — кивнул Виктор. — Резкое похолодание, которое и убило мегафауну. И, видимо, хозяев этой машины.
В лабораторию вошел молодой лаборант, неся поднос с кофе. Аромат арабики немного разрядил напряжение. Виктор взял чашку, грея об нее узловатые пальцы.
— Знаете, Лена, о чем я думаю? — спросил он, глядя на темный силуэт машины. — Не о технологиях. Технологии — это дело наживное. Я думаю об одиночестве. Представьте себе пилота этой штуки. Он работал. Строил. Может быть, готовил землю для посева. А потом... что-то случилось. Катаклизм. Война. Или просто резкая смена климата. И он остался один. Машина заглохла, замерзла, а он ушел. Куда?
— Может, они улетели? — предположила Елена.
— Или вымерли, — жестко сказал Виктор. — И оставили нам это напоминание. Как предупреждение.
Вдруг в зале замигал свет. Гул трансформаторов изменился, переходя в высокий, почти комариный писк.
— Что происходит? — Елена бросилась к пульту. — Мы не подавали питание!
— Оно само, — прошептал Виктор, подходя к стеклу вплотную.
По поверхности «трактора» пробежала голубоватая рябь. Монолит кабины вдруг стал прозрачным, и внутри вспыхнула голографическая панель. Но там были не цифры и не буквы. Над машиной, проходя сквозь бронированное стекло лаборатории, развернулась огромная, объемная карта.
Это была Земля. Но другая. Очертания материков были знакомы, но береговые линии отличались. Уровень океана был ниже. И вся Сибирь, от Урала до Чукотки, светилась мягким зеленым светом. Это была не ледяная пустыня. Это был цветущий сад.
А потом карта сменилась. Появились красные точки. Они вспыхивали одна за другой, как оспины. — Метеориты? — выдохнула Елена.
— Нет, — Виктор покачал головой. — Смотрите на траектории. Это удары. Целенаправленные удары.
Машина показывала хронику гибели своего мира. Не было никакого «естественного» ледникового периода. Была война. Или зачистка. Зеленый цвет сменился серым, потом белым. Лед сковал всё. Картинка мигнула и исчезла. Машина снова стала просто куском мертвого металла.
В лаборатории повисла звенящая тишина. Лаборант уронил ложечку, и звон прозвучал как выстрел.
— Мы искали ответы, — голос Виктора дрожал. — А нашли эпитафию.
Елена опустилась в кресло, лицо ее было бледным. — Значит, это не трактор. — Трактор, — возразил Виктор Андреевич. — Самый настоящий трактор. Только его задача была не строить дороги, Лена. Его задачей было восстанавливать. Это машина для терраформирования. Они пытались спасти свой дом после катастрофы. Но не успели. Мерзлота оказалась быстрее.
Он подошел к столу, взял свой портфель. Старый, кожаный, советского еще производства.
— Куда вы? — растерянно спросила Елена.
— Домой, Леночка. К внукам. Читать им сказки. — Но как же... отчет? Мы должны сообщить в Москву! Это перевернет науку!
Виктор остановился в дверях. Он выглядел очень усталым, но в глазах светилась какая-то новая, спокойная мудрость.
— Конечно, сообщите. Изучайте сплавы, копируйте двигатели. Люди в этом возрасте, в нашем с вами возрасте человечества, обожают новые игрушки. Но запомните одно, Лена. — Что? — Когда-то, в 1958-м, мы строили дорогу на костях. Мы думали, что покоряем природу. А они, — он кивнул на древнюю машину, — пытались её лечить. И все равно проиграли. Не дайте гордыне ослепить вас, как она ослепила нас тогда. История не прощает тех, кто не учит её уроков. А главный урок сейчас перед вами: даже самые великие цивилизации могут стать просто странной находкой в вечной мерзлоте.
Он вышел в коридор. Дверь закрылась с мягким щелчком. Елена осталась одна перед лицом древнего механизма. Она подошла к стеклу и приложила ладонь. Ей показалось, или от машины исходило едва уловимое тепло? Тепло надежды, которая пролежала во льдах двенадцать тысяч лет, чтобы быть найденной именно сейчас.
«Может быть, — подумала она, — в этот раз мы успеем всё исправить».
За окном падал снег, такой же вечный и равнодушный, как и двенадцать тысячелетий назад, укрывая город белым саваном, под которым спала и ждала своего часа история.
Спасибо за внимание ! Лайки и подписка - лучшая награда для канала