Анна Степановна была женщиной «из сундука». По крайней мере, так её называли за глаза собственные дети. В её двухкомнатной хрущёвке на окраине города время замерло где-то в середине восьмидесятых. Те же выцветшие обои с невнятными цветами, тот же сервант с чехословацким хрусталем, который вынимали только для того, чтобы протереть пыль, и тот самый специфический запах — смесь лавандового мыла от моли и старой газетной бумаги.
«Экономия должна быть экономной» — этот лозунг советской эпохи превратился для Анны Степановны в религию. Она заваривала один чайный пакетик трижды, знала наизусть расписание скидок на просроченный кефир и годами носила одно и то же пальто цвета мокрого асфальта, которое, казалось, было старше её внуков.
Её дети — Артем и Марина — навещали мать редко. И каждый визит превращался в плохо скрываемый акт мученичества.
— Мам, ну сколько можно? — Артем, успешный менеджер по продажам с вечным кредитом за «Мерседес», брезгливо отодвинул щербатую чашку. — У тебя на счету наверняка лежит «гробовая» сумма. Купи ты себе нормальный чай! И это кресло… оно же пахнет историческим музеем. Выкини! Я тебе из Икеи привезу новое, если совсем прижмет.
Анна Степановна лишь поджимала губы. Её пальцы, узловатые от артрита, крепче сжимали края старенького фартука.
— Мне хватает, Тема. Лишнее — это грех. А вещи… вещи служат долго, если к ним с сердцем.
Марина, вечно занятая «саморазвитием» и поисками богатого мужа, закатывала глаза:
— Ты просто скупая, мам. Признай это. Мы с Темой с детства помним эти твои «денег нет», когда нам хотелось нормальные кроссовки или плеер. А теперь ты просто копишь на свои похороны, чтобы они прошли по высшему разряду? Смешно же.
Они смеялись. Громко, обидно, прямо в лицо женщине, которая когда-то отдавала им свои порции масла в голодные девяностые. Но дети этого не помнили. Они помнили только отказы. Они называли её «Плюшкиным в юбке» и за глаза гадали, сколько же «накапало» на её сберкнижке за тридцать лет такой аскезы.
В этой семейной драме был еще один участник, которого Артем и Марина обычно не замечали — как не замечают удобную табуретку или фикус на окне. Это был Пашка.
Павел был соседом по лестничной клетке. Сын местной пьяницы, умершей десять лет назад, он вырос на глазах у Анны Степановны. Тихий, немного нескладный парень с грустными глазами, он работал простым автомехаником в гаражах неподалеку.
Павел никогда не просил денег. Он просто… был рядом.
- Это он чинил вечно протекающий кран в её ванной, отказываясь даже от чая.
- Это он приносил ей тяжелые сумки с картошкой, когда она едва волочила ноги от магазина.
- Это он, когда Анна Степановна заболела тяжелым гриппом, три ночи сидел в кресле-музее, меняя ей компрессы, пока Марина «искала себя» на Бали, а Артем закрывал квартальный план.
— Зачем ты возишься со старой скупердяйкой? — спрашивали его мужики в гаражах. — Она ж тебе даже на пиво не подкинет.
Павел пожимал плечами.
— Она добрая. Просто молчит об этом. И пирожки у неё… как у бабушки моей. Теплые.
Анна Степановна ушла тихо. В один из холодных ноябрьских четвергов она просто не проснулась. Первым это заметил Павел — в окне кухни в 7 утра не загорелся свет. Он вызвал скорую, он же позвонил детям.
Похороны прошли быстро. Артем и Марина, одетые в дорогой черный кашемир, выглядели как актеры на съемочной площадке: скорбь была безупречной снаружи, но абсолютно пустой внутри. Они даже не плакали. Они считали. Считали квадратные метры квартиры в сталинском доме (пусть и обветшалом), прикидывали стоимость антикварного (как им теперь казалось) хрусталя и, конечно, ждали того самого момента — оглашения завещания.
— Ну, теперь-то мы узнаем, ради чего она всю жизнь ела пустую овсянку, — прошептала Марина брату, когда они входили в кабинет нотариуса.
Павел тоже был там. Он сидел в самом углу, сжимая в руках старую кепку. Его глаза были красными от бессонницы. Он пришел не за деньгами. Он пришел попрощаться с единственным человеком, который называл его «Пашенькой» и никогда не спрашивал, почему у него руки в мазуте.
Нотариус, пожилой мужчина в строгих очках, кашлянул и вскрыл конверт. В комнате повисла тишина, тяжелая, как могильная плита.
— Начнем, пожалуй, — произнес он. — Завещание гражданки Анны Степановны Кузнецовой…
Кабинет нотариуса, господина Самойлова, был пропитан запахом дорогого табака и старой кожи — разительный контраст с лавандовым миром Анны Степановны. Артем вальяжно откинулся в кресле, то и дело поглядывая на свои золотые часы. Марина нервно перебирала пальцами ремешок сумочки от Gucci, мысленно уже перекрашивая стены материнской квартиры в модный «серо-бежевый» для последующей продажи.
Павел сидел на самом краю жесткого стула у двери. Он чувствовал себя здесь лишним, случайным прохожим, зашедшим укрыться от дождя.
— Прежде чем я зачитаю распоряжения относительно имущества, — начал Самойлов, поправляя очки, — я обязан огласить вступительную часть письма, которую Анна Степановна просила зачитать в обязательном порядке.
Артем усмехнулся.
— Мама всегда любила драматизм. Наверняка там рецепт того самого копеечного супа из кильки.
Нотариус строго посмотрел на него поверх очков и начал читать:
«Мои дорогие дети. Вы всегда считали мои монеты, но никогда не считали мои вздохи. Вы называли меня скупой, не понимая, что бережливость — это не отсутствие любви, а её горький плод. Я копила не потому, что любила деньги. Я копила, потому что знала цену страху. Тому самому страху, который настиг меня, когда ваш отец ушел, оставив нас с пустым холодильником и долгами. Вы были маленькими и не помните, как я зашивала свои единственные сапоги проволокой, чтобы купить вам по апельсину на Новый год. С тех пор я поклялась, что ни одна копейка не уйдет впустую, пока я жива...»
Марина недовольно хмыкнула:
— Опять эти старые обиды. Девяностые закончились тридцать лет назад, а она всё сапоги вспоминает. Давайте ближе к делу, Илья Львович.
Самойлов вздохнул и перелистнул страницу.
— Хорошо. Переходим к распределению. Пункт первый: Квартира по адресу ул. Лесная, дом 12.
Артем выпрямился. Это был лакомый кусок. Несмотря на обшарпанность, район стал элитным, и цена за квадратный метр взлетела до небес.
— Анна Степановна распорядилась следующим образом, — голос нотариуса стал сухим. — Квартира должна быть продана в течение шести месяцев. Однако... вырученные средства не переходят в прямое владение наследников.
— Как это? — хором воскресили дети.
— Согласно воле покойной, сумма от продажи квартиры делится на три равные части. Первая часть направляется на погашение ипотечного кредита Артема Кузнецова. Вторая часть — на оплату обучения в консерватории её внучки, дочери Марины. А третья часть... — Самойлов сделал паузу, — передается в фонд помощи одиноким матерям, попавшим в трудную жизненную ситуацию.
В кабинете воцарилась звенящая тишина. Лицо Артема пошло красными пятнами.
— Погашение кредита? Но там всего три миллиона осталось! Квартира стоит двадцать! Она что, решила моими деньгами кормить чужих баб с прицепами?
— Это её воля, Артем Игоревич, — отчеканил нотариус. — И это еще не всё.
Марина была бледной. Она рассчитывала на эти деньги, чтобы открыть собственный салон красоты. Фонд помощи матерям в её планы никак не входил.
— А счета? — прошептала она. — Она же экономила на всём. На еде, на лекарствах. Она даже свет в туалете выключала через секунду! Там должны быть миллионы!
Самойлов взял в руки второй документ — выписку из банка.
— Да. Сбережения Анны Степановны составили весьма внушительную сумму. Благодаря грамотному инвестированию — да-да, ваша мать, несмотря на старомодность, пользовалась услугами консультантов — на её основном счету скопилось сорок восемь миллионов рублей.
Артем присвистнул. Марина прижала руку к груди. Даже Павел в углу вскинул голову, не веря своим ушам. Сорок восемь миллионов? Женщина, которая покупала вчерашний хлеб со скидкой, была миллионершей.
— Сорок восемь... — пробормотал Артем. — Пополам по двадцать четыре. Марина, это же... это же новая жизнь!
— Тише, — прервал его Самойлов. — Читаю распоряжение по счетам. «Все мои денежные накопления, акции и облигации, хранящиеся в банке, я завещаю человеку, который за последние десять лет ни разу не спросил меня о деньгах, не заглянул в мой кошелек и не попрекнул меня моей бедностью. Человеку, который грел мои руки своей заботой, а не расчетами».
Марина нахмурилась.
— О чем это она? О каком-нибудь кузене из деревни?
— «Всё движимое имущество в виде денежных средств в полном объеме передается Павлу Андреевичу Демидову», — громко объявил нотариус.
Павел застыл. Кепка выпала из его рук. Он смотрел на нотариуса так, словно тот заговорил на древнегреческом.
— Кому?! — Артем вскочил с места, опрокинув стул. — Этому недотепе из гаражей? Этой засаленной куртке? Вы с ума сошли! Мы — её плоть и кровь! Это ошибка! Подделка!
— Сядьте, Артем Игоревич, — холодно осадил его Самойлов. — Завещание было составлено два года назад в полном здравии и заверено по всем правилам. Анна Степановна приложила к нему дневник посещений. В нем она скрупулезно отмечала каждый ваш приезд. За последние три года вы, Артем, были у неё четыре раза. Марина — три. Средняя продолжительность визита — 15 минут. Цель визита — просьба о деньгах или жалобы на жизнь.
Нотариус посмотрел в свои бумаги.
— Павел Андреевич же бывал у неё ежедневно. Он чинил её быт, приносил продукты, читал ей вслух газеты, когда у неё упало зрение. И, согласно записям Анны Степановны, за десять лет он не взял у неё ни копейки даже за лекарства, которые покупал на свою зарплату.
Марина вскочила вслед за братом, её лицо исказилось от ярости.
— Она была сумасшедшей! Старая маразматичка! Мы оспорим это! Павел, ты слышишь? Ты ничего не получишь! Мы сотрем тебя в порошок, ты — вор! Ты втерся к ней в доверие!
Павел медленно поднялся. Он был выше Артема на голову, и хотя его одежда была простой, в его взгляде сейчас было больше достоинства, чем во всей этой роскошной обстановке.
— Я не знал... — тихо сказал Павел. — Клянусь, я не знал ни о каких деньгах. Я думал, у неё едва хватает на хлеб. Я потому и помогал... думал, ей некому больше.
— Врешь! — взвизгнул Артем. — Ты всё знал! Ты прикидывался святошей! Сорок восемь миллионов... да ты в жизни таких цифр не видел!
— Я и сейчас их не вижу, — Павел посмотрел на нотариуса. — Илья Львович, мне не нужны эти деньги. Я не за этим к ней ходил.
Марина хищно улыбнулась.
— Вот и отлично! Пиши отказ! Прямо сейчас!
Самойлов усмехнулся — горько и понимающе.
— Не спешите, Павел Андреевич. У Анны Степановны было еще одно условие. Последнее. И оно касается всех вас.
Он выложил на стол небольшой старый ключ с медной биркой, на которой было написано: «Сейф 42».
— Деньги — это только часть, — сказал нотариус. — Истинное наследство Анны Степановны находится в банковской ячейке. И согласно завещанию, открыть её вы должны втроем. Артем, Марина и Павел. Если кто-то один откажется или не явится — все деньги со счетов Павла и доли от продажи квартиры аннулируются и уходят в доход государства.
Артем и Марина замерли. Теперь их ненависть к соседу столкнулась с их же жадностью. Чтобы получить свои крохи от квартиры, им нужно было идти под руку с тем, кто только что стал сказочно богат за их счет.
— Завтра в десять утра у центрального хранилища, — отрезал Самойлов. — И советую вам вести себя прилично. Ваша мать очень хотела, чтобы вы посмотрели друг другу в глаза напоследок.
Ночь перед визитом в банк была для всех участников драмы бесконечной. Артем мерил шагами свою просторную гостиную, сжимая в руке бокал виски. Его мозг, привыкший к финансовым схемам, лихорадочно искал лазейку. «Сорок восемь миллионов... какому-то слесарю! Это же цена моей свободы от всех долгов, это новый уровень!» — пульсировала в висках одна и та же мысль.
Марина в это время рыдала в подушку, но не от горя, а от жгучей несправедливости. Она вспоминала, как мать в прошлом году отказала ей в «жалких» двухстах тысячах на подтяжку лица, сославшись на то, что «красота — в чистоте помыслов». Теперь эти деньги достались человеку, который чистит канализацию.
А Павел... Павел сидел на своей кухне, глядя на пустую чашку. Ему было страшно. Сумма, озвученная нотариусом, не радовала его, а придавливала к земле, как бетонная плита. Он вспоминал Анну Степановну. Помнил, как она однажды попросила его починить старый радиоприемник, а когда он закончил, протянула ему конфету «Мишка на севере» — одну-единственную, бережно завернутую в салфетку. «Это тебе, Пашенька, за доброту твою», — сказала она тогда. Теперь он понимал, что за этой конфетой стояли миллионы, которые она могла бы тратить на деликатесы, но предпочитала хранить. Но ради чего?
В десять утра у массивных дверей центрального хранилища собралась странная компания. Артем и Марина выглядели так, будто пришли на похороны своего благополучия — бледные, с темными кругами под глазами. Они демонстративно не смотрели на Павла, который стоял чуть поодаль, переминаясь в своих чистых, но стоптанных ботинках.
Появился нотариус Самойлов. Без лишних слов он провел их внутрь. Спуск в хранилище напоминал погружение в другой мир: здесь царил холодный блеск нержавеющей стали, стерильная чистота и тяжелая, давящая тишина.
— Согласно инструкции, — монотонно произнес сотрудник банка, — ячейка открывается двумя ключами. Один у нотариуса, второй — у ответственных лиц. Прошу.
Тяжелая дверца ячейки №42 со скрежетом поддалась. Артем и Марина подались вперед, их глаза горели лихорадочным блеском. Они ожидали увидеть пачки купюр, золотые слитки или, на худой конец, фамильные драгоценности, о которых мать никогда не рассказывала.
Но внутри лежала лишь небольшая коробка из-под обуви, обмотанная старой бечевкой, и пухлый конверт.
— Это всё? — голос Марины сорвался на визг. — И ради этого мы сюда тащились? Где бриллианты? Где ценные бумаги?
— Открывайте, — коротко бросил Самойлов.
Артем дрожащими руками развязал узел. В коробке лежали... детские вещи. Крошечные пинетки, выцветшая распашонка с вышитым мишкой, сломанная пластмассовая машинка без колеса и школьный дневник Артема за пятый класс.
— Что за мусор... — прошептал Артем, доставая машинку. Он вдруг вспомнил её. Это была его любимая игрушка. Он рыдал три дня, когда потерял её во дворе тридцать лет назад. Оказывается, мать нашла её, почистила и хранила все эти годы.
— В конверте еще одно письмо, — заметил Павел, который до этого момента стоял неподвижно.
Нотариус кивнул и передал письмо Артему. Тот начал читать вслух, и его голос, поначалу твердый и циничный, постепенно начал дрожать.
«Если вы читаете это, значит, вы все стоите рядом. Это моё последнее желание — чтобы вы увидели то, что видела я. Артем, Марина... вы спрашивали, почему я была скупой? Посмотрите на эти вещи в коробке. Это — всё, что осталось от того времени, когда мы были семьей. Когда вы любили меня просто за то, что я есть, а не за то, что я могу вам дать.Я начала копить деньги в тот день, когда поняла, что становлюсь для вас обузой. Я видела, как вы смотрите на мои старые вещи, как вам стыдно за мой облик перед вашими успешными друзьями. Я решила: если я не могу купить вашу любовь, я хотя бы обеспечу ваше будущее так, чтобы вы не знали той нужды, которую познала я.Но чем больше становился мой счет в банке, тем меньше в ваших глазах оставалось тепла. Вы ждали моей смерти, как освобождения, и я это чувствовала. Каждая сэкономленная копейка была моим щитом от вашего безразличия».
Марина закрыла лицо руками. Артем замолчал, уставившись в текст.
«Павел... ты стал моим сыном больше, чем те, кого я носила под сердцем. Ты видел во мне человека, а не "сберкнижку на ножках". Эти сорок восемь миллионов — это не плата за кран или лекарства. Это цена тишины. Ты просто молчал рядом со мной, и в этой тишине я чувствовала себя живой.А теперь — главное. В этой коробке, под детскими вещами, лежит дно. Поднимите его».
Артем сунул руку в коробку и вытащил фальшивое дно. Под ним лежали три пожелтевших от времени документа. Это были три дарственные на земельные участки в пригороде, оформленные еще в начале двухтысячных.
— Эти участки... — Самойлов сверился с документами. — Сейчас это территория элитного поселка "Кедровый бор". На каждом из них — готовый фундамент. Ваша мать планировала построить там три дома. Три дома рядом. Для тебя, Артем, для тебя, Марина, и для тебя, Павел. Она хотела, чтобы вы жили одной семьей. Чтобы внуки бегали друг к другу в гости через калитку.
В хранилище стало невыносимо тесно. Стены, казалось, сжимались.
— Она хотела, чтобы мы были рядом... — Марина всхлипнула. — А мы даже не позвали её на мой день рождения в прошлом году, потому что ресторан был слишком "пафосный" для её пальто.
Артем смотрел на сломанную машинку в своей руке. Миллионы, о которых он мечтал, вдруг показались ему фантиками. Перед ним стояла правда: мать была не скупой, она была бесконечно одинокой женщиной, которая пыталась построить материальный мост к их ледяным сердцам.
— Павел, — Артем повернулся к соседу. Впервые он посмотрел на него не как на препятствие, а как на человека. — Она отдала тебе всё. Эти деньги... ты ведь понимаешь, что мы будем судиться?
Павел медленно кивнул.
— Понимаю. Но я не хочу судиться. Мне не нужны эти миллионы, Артем. Я живу в своей однушке, мне хватает на жизнь и на бензин. Но я не отдам их вам просто так.
Марина вскинула голову, в её глазах снова блеснула жадность.
— А как? Ты хочешь выкуп?
— Нет, — отрезал Павел. — Я сделаю то, что она хотела. Я построю эти три дома. На те деньги, что она оставила мне. И если вы захотите там жить... если вы захотите стать теми детьми, которых она помнила по этой коробке — вы придете и возьмете ключи. Бесплатно. Но при одном условии.
— Каком? — прошептал Артем.
Павел посмотрел на нотариуса, затем на брата и сестру.
— Вы поможете мне их строить. Своими руками. Каждые выходные. Как она когда-то зашивала ваши сапоги.
Артем и Марина переглянулись. В их глазах боролись гордость, алчность и внезапно проснувшаяся, болезненная совесть.
— Это безумие, — сказал Артем. — У меня работа, графики...
— У тебя есть выбор, — спокойно ответил Павел. — Или мы судимся годами, и деньги сгорают на адвокатов, или через год мы будем пить чай на веранде твоего нового дома. Без долгов и ипотек. Как хотела Анна Степановна.
Первая суббота апреля выдалась пронзительно холодной. На заброшенных участках в «Кедровом бору», заросших за годы бурьяном и молодым ивняком, было неуютно. Артем приехал на своем отполированном «Мерседесе», обутый в дизайнерские кроссовки, которые явно не были предназначены для замешивания цемента. Марина вышла из такси, кутаясь в тонкое пальто и с ужасом поглядывая на ржавую бетономешалку, которую Павел уже притащил на прицепе своего старенького внедорожника.
— Вы опоздали на двадцать минут, — спокойно заметил Павел, выгружая лопаты. Он уже был в рабочей робе, испачканной известью. — План на сегодня: расчистка площадки под первый дом. Твой, Артем.
— Послушай, Паша, — Артем попытался включить «делового человека». — Я нанял бригаду. Ребята приедут в понедельник, всё сделают в лучшем виде. Зачем нам этот цирк с лопатами? У тебя же на счету миллионы, оплати их работу, и дело с концом.
Павел воткнул лопату в землю и медленно подошел к Артему.
— Деньги Анны Степановны пойдут на материалы и отделку. Но фундамент мы заложим сами. Она не хотела, чтобы вы просто «получили» дома. Она хотела, чтобы вы почувствовали, как они достаются. Если не согласны — нотариус ждет вашего звонка, чтобы аннулировать завещание.
Марина, глядя на свои безупречные ногти, тяжело вздохнула и взяла грабли.
— Ладно. Давайте закончим с этим быстрее.
То, что начиналось как вынужденная каторга, медленно, месяц за месяцем, начало превращать их жизни в нечто иное.
Первые выходные были кошмаром. Артем сорвал спину, Марина рыдала над сломанным ногтем и мозолями. Они ненавидели Павла, ненавидели мать и проклинали тот день, когда родились в этой семье. Но Павел был неумолим. Он учил Артема правильно держать уровень, показывал Марине, как сажать туи вдоль будущей аллеи.
К середине лета что-то изменилось.
Однажды вечером, после двенадцатичасового рабочего дня, они сидели у костра на фундаменте будущего дома Марины. Сил ехать в город не было. Артем, с лицом, испачканным пылью, жадно ел обычную тушенку из банки, которую Павел подогрел на огне.
— Знаешь, — вдруг сказал Артем, глядя на звезды. — Я ведь за последние пять лет ни разу не чувствовал такой… правильной усталости. В офисе я только и делаю, что перекладываю цифры из одной таблицы в другую, чтобы погасить кредит за машину, на которой мне некогда ездить.
Марина кивнула, подтягивая колени к подбородку.
— А я поймала себя на мысли, что перестала мониторить Инстаграм. Мне всё равно, кто куда улетел отдыхать. Я сегодня сама, понимаешь, сама выложила плитку в ванной. Ровно! Паша сказал, что у меня глаз-алмаз.
Павел молчал, помешивая угли. Он видел, как с них слетает шелуха — та самая позолота, которой они пытались прикрыть внутреннюю пустоту.
К следующему ноябрю дома были готовы. Три аккуратных коттеджа в едином скандинавском стиле — простые, надежные и светлые. На фасаде каждого дома Павел, обладавший талантом резчика по дереву, вырезал небольшую деталь: на доме Артема — маленькую машинку, на доме Марины — цветок лаванды, на своем — ключ.
В день официального «приема» объектов приехал нотариус Самойлов. Он выглядел довольным, хотя и старался сохранять профессиональную беспристрастность.
— Ну что ж, условия выполнены, — произнес он, оглядывая поселок. — Вы доказали, что цените труд и память матери выше собственного комфорта. Павел Андреевич, теперь вы можете официально передать документы на право собственности Артему Игоревичу и Марине Игоревне.
Артем взял папку, но в его глазах не было триумфа. Он посмотрел на дом, в который вложил столько сил, и вдруг понял, что самым ценным приобретением за этот год были не квадратные метры.
— Постойте, — сказал Самойлов, доставая из портфеля еще один, совсем маленький конверт. — Анна Степановна просила вскрыть это только в день окончания строительства.
Он протянул конверт Павлу. Тот вскрыл его и достал листок бумаги. Это была квитанция из ювелирной мастерской и короткая записка.
«Мои родные. Если этот дом стоит, значит, я победила. Я знала, что жадность приведет вас на стройку, но надеялась, что любовь оставит вас там.
В шкафу моего старого серванта, в потайном отделении за зеркалом, лежит шкатулка. В ней нет золота. Там лежит то, что я не решилась отдать вам при жизни, потому что боялась, что вы это продадите. Паша, отведи их туда».
Они поехали в старую квартиру. Она казалась теперь крошечной и нелепой по сравнению с просторными новыми домами. Павел подошел к серванту, умело отодвинул заднюю стенку и достал тяжелую дубовую шкатулку.
Когда крышка откинулась, Марина ахнула. Внутри лежали старые письма. Сотни писем.
— Это письма нашего отца? — Артем взял одно из них.
— Нет, — Павел листал бумаги. — Это письма Анны Степановны... к вам. Она писала их каждый раз, когда вы уходили от неё, хлопнув дверью. Писала то, что не могла сказать вслух.
Артем начал читать вслух:
«14 марта. Тема просил денег на новый телефон. Я отказала, и он назвал меня каменным сердцем. Больно. Если бы он знал, что эти деньги — кирпичи для его будущего дома, который защитит его, когда меня не станет... Но я молчу. Пусть лучше он злится на меня живую, чем страдает от нищеты, когда я умру».
«20 августа. Мариночка плакала, что у неё нет платья как у подруги. Я смотрела на неё и видела себя в её годы. Хотела обнять, но она оттолкнула. Ничего, милая. Твой сад будет цвести, когда платья превратятся в ветошь».
В самом низу шкатулки лежал последний документ. Это была выписка со второго, секретного счета, о котором не знал даже нотариус. Там была сумма, вдвое превышающая ту, что досталась Павлу.
— Она оставила это «на черный день» для ваших будущих детей, — тихо сказал Самойлов. — Но доступ к нему вы получите только через десять лет совместного владения этими домами.
Прошло еще пять лет.
В «Кедровом бору» зацвели туи, посаженные Мариной. Теперь она владелица небольшой сети ландшафтных бюро и больше не мечтает о богатых мужьях — она сама строит свою жизнь. Артем продал свою кредитную машину, закрыл все долги и работает главным инженером в строительной компании Павла.
Да, Павел открыл свою фирму. Его руки по-прежнему пахнут мазутом и деревом, но теперь он — глава большой «странной» семьи.
Каждое воскресенье они собираются на веранде дома Павла. На столе стоит тот самый чехословацкий хрусталь — единственный предмет, который они забрали из старой квартиры. Они пьют дорогой чай, но Артем по привычке, заведенной матерью, всегда выключает свет в пустых комнатах.
— Как думаете, — спросила Марина, глядя на пустующее кресло во главе стола, — она нас видит?
— Она нас слышит, — улыбнулся Павел. — В той самой тишине, которую мы наконец научились ценить.
Анна Степановна была скупой. Она скупилась на пустые слова и дешевые вещи, чтобы однажды подарить своим детям самое дорогое — друг друга. И этот подарок оказался бесценным.
