Двери банкетного зала распахнулись с таким грохотом, будто их вышибли тараном. Сквозняк рванул скатерти, и пламя свечей в высоких канделябрах испуганно пригнулось.
Я вздрогнула, едва не выронив бокал.
На пороге возникла фигура, от которой у половины гостей перехватило дыхание.
Это была не опоздавшая дальняя родственница. И не приглашенная артистка.
В проходе возвышалось монументальное белое облако из тюля, жесткого кружева и сияющих страз.
Инесса Викторовна явилась на свадьбу единственного сына в подвенечном платье.
Оно было пышнее моего раза в два. Оно сверкало так, что больно было смотреть. А на голове свекрови, в сложной, залакированной до состояния камня прическе, гордо сидела диадема.
Ведущий поперхнулся на полуслове, микрофон издал противный визг. Диджей судорожно убавил звук, и романтичная мелодия превратилась в жалкое попискивание.
— Ой, родные мои! — её голос, звонкий и требовательный, перекрыл гул кондиционеров. — Опоздала! Пробки в центре просто ужасные, да и корсет шнуровали битый час!
Она двинулась к нам. Белый ледокол, уверенно раскалывающий море гостей в скромных вечерних нарядах.
Мой муж, Олег, стоял рядом. Я почувствовала, как его ладонь, державшая мою, мгновенно стала влажной и вялой.
Он моргнул. Один раз. Второй. Будто надеялся, что это галлюцинация.
— Мама? — выдавил он, и голос его дал петуха. — Ты... Ты очень нарядна сегодня.
Инесса Викторовна подошла вплотную. От неё исходил не аромат дорогих духов, а тяжелый, удушливый запах лака для волос и какой-то приторной аптечной микстуры.
Она встала так близко, что её кринолин накрыл мой подол, сминая тонкое кружево. Я оказалась в ловушке под пеной её синтетических юбок.
— Ну а как же! — она картинно всплеснула руками, и браслеты на её запястьях звякнули. — Я должна соответствовать уровню! Я же мать! Главная женщина в жизни мужчины, пока он... хм... не остепенится окончательно.
В зале повисла тишина. Моя подруга Света, стоящая сбоку, открыла рот, потом с щелчком закрыла его. В её глазах читался немой призыв: «Ленка, бей. Прямо сейчас».
Инесса Викторовна, игнорируя оцепенение публики, повернулась к фотографу:
— Снимай, милок! Снимай, пока макияж свежий! Леночка, деточка, подвинься чуть назад, ты в тени лучше смотришься. У тебя сегодня кожа... как бы помягче... проблемная. Волновалась, наверное?
Я отступила на шаг.
Не от страха. От брезгливости.
Это была не просто бестактность. Это была метка территории.
Она не просто надела белое. Она пришла заявить всем присутствующим: «Этот мальчик занят, и место рядом с ним — мое».
— А платье у меня дизайнерское! — вещала свекровь, крутясь перед объективом и едва не сбивая юбкой стойку с цветами. — Оттенок «Арктический снег». Самый чистый, самый благородный. А у тебя, Леночка, я смотрю... айвори? Ну, ничего. На фоне моего твой выглядит немножко грязноватым, но это сейчас модно, говорят. Стиль «деревенский шик», да?
Кто-то из гостей нервно хихикнул в кулак.
Олег молчал.
Он просто стоял и глупо, заискивающе улыбался, переводя взгляд с меня на сияющую мать.
Внутри меня не было огня. Не было истерики. Там, где раньше жило терпение, начала разрастаться черная, ледяная дыра.
— Олег, — тихо сказала я, не глядя на него.
— Лен, ну не начинай, — шепнул он, почти не разжимая губ, чтобы гости не заметили ссоры. — Мама просто хотела быть красивой. Не устраивай сцену. Будь мудрее.
Не устраивать сцену.
Конечно.
Весь год подготовки я слышала эту мантру.
«Не устраивай сцену», когда она, рыдая, заставила нас сменить уютный лофт на этот пафосный ресторан с лепниной.
«Не устраивай сцену», когда она переписала список гостей, вычеркнув моих коллег и вписав своих троюродных племянников из Сызрани, которых Олег видел раз в жизни.
Теперь я стояла на собственной свадьбе в роли бледной декорации к бенефису Инессы Викторовны. И мой муж просил меня быть «мудрой».
— А теперь тост! — она властно выхватила микрофон у ошалевшего ведущего.
Зал покорно, с легким звоном, поднял бокалы.
— Я отдаю своего мальчика... — голос её дрогнул, наигранно и театрально. Слеза, идеальная, словно глицериновая капля в плохом сериале, покатилась по припудренной щеке. — Свою кровиночку... В эти... кхм... руки.
Она выразительно, с долей жалости, посмотрела на мои руки, в которых дрожал букет.
— Надеюсь, Лена научится готовить хотя бы пельмени. А то ведь язва у мужчин не дремлет, желудок слабый! — она хохотнула, и диадема качнулась. — Горько, дети! Но помни, сынок, слаще маминого поцелуя и заботы ничего на свете нет!
Она полезла целоваться. К нему. В губы. Настойчиво, по-хозяйски.
Зал стыдливо отводил глаза. Мужчины кашляли, женщины поправляли салфетки.
Света бесшумно подошла ко мне сзади и вложила в мою свободную руку полный, тяжелый бокал.
— Каберне, — шепнула она мне на ухо. — Густое. Насыщенное. Урожай этого года просто убийственный для тканей.
Я посмотрела на вино. В свете люстр оно казалось почти черным. Темно-бордовая бездна.
Инесса Викторовна наконец закончила терзать сына и повернулась ко мне. Её лицо сияло торжеством победителя.
— Ну, невестушка. Дай обниму. Хоть ты и худовата, конечно. Рожать-то как будем? Таз узкий, фигура мальчишеская. Ну да ладно, откормим.
Она раскинула руки, шурша своим «Арктическим снегом», готовясь поглотить меня в объятиях.
Я улыбнулась.
Это была не моя обычная, вежливая улыбка. Это была улыбка человека, который только что понял: терять больше нечего.
Я сделала уверенный шаг навстречу.
Моя туфля, совершенно новая, идеально удобная туфля, «внезапно» зацепилась за невидимую неровность на гладком паркете.
— Ой! — громко, с искренним испугом в голосе вскрикнула я.
Законы физики сработали безупречно и неумолимо.
Жирная, тяжелая волна красного вина выплеснулась из широкого бокала.
Она летела медленно, красиво, вращаясь в воздухе багровым жгутом, сверкая в лучах прожекторов.
Плюх.
Звук был влажным и смачным.
Пятно расцвело на её тугом корсете мгновенно.
Оно было похоже на выстрел в упор из крупнокалиберного орудия.
Вино потекло ручьями вниз, по белоснежному тюлю, по драгоценным стразам, превращая «Арктический снег» в грязное, липкое кровавое месиво.
Инесса Викторовна взвизгнула. Звук был похож на сирену воздушной тревоги, разрезавшую музыку.
— Ты! — она отшатнулась, судорожно хватаясь за лиф, размазывая вино руками. — Ты что наделала?! Мерзавка!
— Мама! — я округлила глаза до размеров чайных блюдец. — Простите! Я такая неловкая сегодня! Голова закружилась от счастья! Ноги подкосились!
Я схватила со стола первую попавшуюся салфетку. Бумажную. Ярко-красную.
И начала «помогать».
С усилием. Втирая вино глубже в волокна дорогой ткани. Размазывая пятно от высокой груди до самого живота, увеличивая площадь поражения.
— Это к деньгам, мама! — громко, чтобы слышал весь зал, даже галерка, заявила я. — Красное на белом — это самая верная примета! К огромному богатству! Вы теперь будете просто купаться в деньгах!
— Убери руки! — взревела она, с силой отпихивая меня.
Олег бросился к ней с полотенцем, бледный и перепуганный.
— Мам, ну успокойся, это случайно... Лена не хотела... Она же не специально...
— Случайно?! — свекровь тряслась от ярости. Диадема окончательно съехала набок, придавая ей вид безумной королевы. — Она испортила мне платье за пятьдесят тысяч! Это диверсия!
— Зато как эффектно! Прямо авангард! — крикнул кто-то из подвыпивших гостей со стороны моих родственников.
Инесса Викторовна зашипела, как кошка, на которую плеснули кипятком.
— Я в уборную! — рявкнула она, топнув ногой. — Олег, проводи меня! А ты... — она ткнула в меня пальцем с длинным, хищным красным ногтем. — Ты мне за это ответишь. Мы дома поговорим.
Они ушли. Олег семенил за ней, поддерживая шлейф, который теперь напоминал половую тряпку.
Музыка заиграла снова. Люди выдохнули. Напряжение, висевшее в воздухе натянутой струной, лопнуло.
Света подошла ко мне и чокнулась своим бокалом об мой пустой.
— Снайпер, — одобрительно сказала она. — Прямое попадание в яблочко. Десять из десяти.
— Это только начало, — ответила я, глядя на закрытые двери. — Она вернется.
Я знала её слишком хорошо. Она не уедет.
Она не умеет проигрывать. Для неё уехать сейчас — значит признать поражение.
Прошло двадцать минут.
За это время мы успели потанцевать, поесть салат с уткой и выслушать три нормальных, адекватных тоста от друзей.
Я почти расслабилась. Мышцы спины перестали ныть.
Я даже начала малодушно надеяться, что она уехала домой переодеваться, застряла в пробке, и мы её сегодня больше не увидим.
Какая святая наивность.
Двери открылись снова.
Олег вошел первым. Вид у него был виноватый, как у побитой собаки. Он прятал глаза и теребил пуговицу пиджака.
Следом вошла Инесса Викторовна.
Зал снова затих. Но теперь это была не тишина удивления. Это была тишина глубокого, парализующего шока.
На ней было надето мое платье.
Не то, в котором я была сейчас.
А второе. Короткое, коктейльное, расшитое вручную бисером.
Платье, которое я купила специально для танцев, чтобы переодеться после официальной части.
Оно висело в чехле, в закрытой гримерной комнате, где лежали мои сумки и личные вещи.
Она влезла в мои вещи.
Она рылась в моих сумках без спроса.
Платье было ей мало. Катастрофически, унизительно мало.
Бретельки впивались в полные плечи, превращая их в связку перетянутых сарделек. Ткань на боках натянулась так, что сквозь узор бисера предательски просвечивало утягивающее белье.
Подол, который на мне был чуть выше колена, на ней задрался до середины бедра, открывая ноги в плотных телесных колготках с лайкрой.
Она выглядела как перезрелая колбаса в праздничной, слишком тесной упаковке.
Но шла она с гордым видом королевы Англии, принимающей парад.
— Представляете! — гаркнула она в микрофон, вырывая его у ведущего во второй раз. — Леночка так переживала, что испортила мне наряд! Так плакала в туалете! Что сама предложила и отдала мне свое запасное платье!
Она повернулась ко мне. Взгляд её был тяжелым и свинцовым.
— Спасибо, доченька, за заботу! Правда, в груди жмет — у Лены-то формы... скромные, почти детские. А у меня всё натуральное, всё своё, женское! Но я влезла! Ради праздника я готова терпеть неудобства!
Олег молча сел на свое место и уткнулся в тарелку, делая вид, что изучает структуру волокон мяса.
— Ты пустил её в мою сумку? — спросила я. Голос был ровным, но внутри все вибрировало.
— Лен, ну ей не в чем было выйти... — пробормотал он, не поднимая глаз. — Платье всё мокрое, липкое... Она попросила ключи от гримерки, просто посмотреть, нет ли там какой-нибудь накидки...
— И ты дал ей ключи? Ты пустил её рыться в моем белье?
— Не преувеличивай. Это просто тряпка. Она его вернет. После химчистки будет как новое.
Она танцевала.
О, как она танцевала.
Швы трещали, грозя лопнуть в любую секунду. Бисер сыпался на пол мелким дождем.
Она специально терлась о гостей, демонстрируя «подарок», громко смеялась и закидывала голову.
Каждое её движение было плевком в мою сторону.
«Я забрала твое платье. Я влезла в твою шкуру. Я здесь главная, а ты — просто временная функция».
Я сидела и смотрела на белую скатерть, на которой осталось пятнышко от вина.
Внутри что-то менялось. Словно переключили рубильник.
Исчез страх. Исчезло желание быть удобной и хорошей. Исчезла глупая надежда, что мы сможем быть «нормальной семьей».
В голове прояснилось. Стало холодно, четко и стерильно чисто.
Это была не бытовая ссора за платье.
Это была битва за мою личность.
Инесса Викторовна подошла к нашему столу запыхавшаяся, потная, с размазанной помадой, забившаяся в конвульсиях веселья.
Она наклонилась ко мне, обдав запахом пота и того самого аптечного лака.
Схватила меня за плечи. Крепко. До синяков.
— 1:1, милочка, — прошипела она мне в ухо, чтобы никто больше не слышал.
Олег сидел рядом и старательно нарезал огурец, делая вид, что оглох.
— Но ты не расслабляйся, — её шепот стал еще тише, влажным и горячим, полным яда. — Я ведь, пока переодевалась, еще кое-что нашла в твоей сумочке. Ты такая невнимательная растеряша.
Я замерла. Сердце пропустило удар.
— Твой загранпаспорт, — выдохнула она с наслаждением садиста. — Он теперь у меня в лифчике лежит. Ближе к телу, в тепле.
Я посмотрела ей в глаза. Зрачки у неё были сужены, как у хищника перед броском.
— Так что в Турцию, похоже, Димочка... ой, прости, Олежек, полетит с мамой. У меня как раз виза открыта, и отпуск совпал. А ты посидишь дома, подумаешь над своим поведением. Истинной хозяйке полезно дома сидеть, борщи учиться варить.
Она резко отстранилась и громко, на публику, крикнула, расплываясь в фальшивой улыбке:
— Ой, как я тебя люблю, доченька! Ты у нас золото!
И сжала меня в объятиях так, что хрустнули позвонки.
Она ждала истерики.
Она рассчитывала, что я сейчас заплачу, начну умолять, буду требовать паспорт назад, попытаюсь вырвать его силой.
Что я устрою безобразный скандал, и она выставит меня истеричкой и психопаткой перед всеми гостями.
«Посмотрите, какая нервная! Обидела маму! Испортила праздник из-за ерунды!»
Я чувствовала жесткий край паспорта сквозь тонкую ткань её (моего) платья, когда она прижималась ко мне своей потной грудью.
Она украла документ.
Она запланировала это заранее. Это не спонтанная месть за вино. Это была домашняя заготовка, холодный расчет.
Олег наконец поднял голову.
— Мам, ну дай нам поесть спокойно. Хватит уже.
— Ешь, сынок, ешь. Тебе силы нужны. На море лететь.
Она отошла, победно виляя бедрами, и направилась к бару за новой порцией шампанского.
Света, сидевшая напротив, видела мое лицо. Она знала меня десять лет и поняла: сейчас что-то будет.
— Лен? — одними губами спросила она. — Ты как?
Я взяла вилку. Покрутила её в руках.
Холодный, тяжелый металл. Надежный.
— Света, — сказала я спокойно, голосом, который самой показался мне чужим. — Вызови такси.
— Домой? Тебе плохо?
— Нет. Грузовое.
— Зачем? — глаза Светы округлились.
— Вещи вывозить. Прямо сейчас.
Я встала. Стул скрипнул по паркету.
Олег перестал жевать.
— Ты куда? В туалет? Опять?
— Нет, Олег. Я к диджею.
— Зачем? Петь будешь? — он криво усмехнулся, явно пытаясь разрядить обстановку. — Давай, перепой маму. Покажи класс.
— Перепою. Так перепою, что стекла вылетят.
Я прошла через зал. Спокойно. Не торопясь. Держа спину прямой, как струна.
Мой шлейф тянулся за мной, собирая конфетти и бисер, осыпавшийся с Инессы Викторовны.
Я подошла к диджейскому пульту. Парень в наушниках испуганно посмотрел на меня, увидев выражение моего лица.
— Микрофон, — коротко сказала я.
Он протянул его без звука, дрожащей рукой.
Я вышла в центр зала. В круг света.
Музыка стихла. Все разговоры оборвались. Все смотрели на меня.
Инесса Викторовна стояла у бара с бокалом. Она ухмылялась. Она была уверена, что я вышла извиняться перед «мамой».
Я вдохнула воздух. Он пах едой, чужими духами, перегаром и ложью.
— Дорогие гости! — мой голос звучал чисто. Твердо. Без единой ноты дрожи.
Инесса Викторовна подняла бровь, предвкушая триумф.
— У меня для вас потрясающая новость. Сюрприз, который мы с Инессой Викторовной готовили в строжайшей тайне!
Свекровь напряглась. Ухмылка медленно сползла с её лица, как плохо приклеенная маска.
— Как вы знаете, у нас с Олегом завтра самолет. Медовый месяц. Турция. Пять звезд. Все включено. Мечта, а не отдых.
Олег перестал жевать и замер с вилкой у рта.
— Но! — я сделала паузу. Театральную. Долгую. — Инесса Викторовна так безумно любит своего сына. Так переживает за него каждую секунду. Что решила... поехать вместо меня!
В зале повисла та самая пауза. Плотная. Ватная. Оглушительная.
— Что она несет? — громко спросила чья-то тетка с заднего ряда.
— Да-да! — я повысила голос, перекрывая начинающиеся шепотки. — Она только что по секрету сообщила мне, что забрала мой паспорт из сумочки. Чтобы я, глупая растеряша, его не потеряла. И что она готова составить компанию Олегу. Ведь мать — это святое! Мать важнее жены!
Я резко повернулась к свекрови. Она стояла бледная, как мел. Пятна неестественного румянца на щеках горели, как пощечины.
— Инесса Викторовна! — я протянула к ней руку ладонью вверх. — Зачем же скрывать такой подвиг самопожертвования? Покажите гостям! Паспорт у вас с собой? Вы сказали, он в надежном месте. Ближе к телу, в тепле.
Все взгляды, сотня глаз, устремились на её декольте, где под чужим платьем прятался мой документ.
Она рефлекторно, неосознанным жестом прижала руку к груди, защищая украденное. Этим жестом она выдала себя с головой.
Зал ахнул.
— Ленка, ты что творишь? — прошипел подбежавший Олег, хватая меня за локоть. — Ты пьяная? С ума сошла?
Я посмотрела на мужа.
Впервые за три года я увидела его таким, какой он есть на самом деле.
Не любящий мужчина. А испуганный маленький мальчик, который держится за мамину юбку, даже когда мама душит его жену.
— Я не пьяная, Олег. Я просто невероятно щедрая сегодня.
Я снова заговорила в микрофон, глядя прямо в камеру видеооператора:
— Я дарю вам эту путевку! Вам обоим! Поезжайте! Наслаждайтесь морем, солнцем и обществом друг друга! А я...
Я подняла руки и медленно сняла фату. Вытащила шпильки одну за другой. Тяжелые локоны рассыпались по плечам.
— А я поняла, что третий в браке — лишний. И кажется, лишняя здесь именно я.
Я аккуратно положила фату на музыкальную колонку.
— Горько, Инесса Викторовна. Очень горько.
Я положила микрофон на пол. Он гулко стукнул, поставив точку.
Инесса Викторовна стояла, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Она пыталась что-то сказать, но из горла вылетал только сиплый хрип.
Она не ожидала правды. Она привыкла к намекам, к подковерным играм, к лицемерным улыбкам.
Публичное, прямое разоблачение было для неё ударом ножом в спину.
Я развернулась и пошла к выходу.
— Лена! Стой! — крикнул Олег мне в спину.
Он догнал меня у дверей, схватил за руку. Пальцы у него дрожали.
— Ты не можешь вот так уйти! Что люди скажут?! Мы заплатили за банкет!
Я посмотрела на его руку на своем локте. Потом ему в глаза.
— Мне плевать, что скажут люди, Олег. Мне впервые в жизни важно, что скажу я сама.
— Но путевки! Деньги! Это же куча денег!
— Забери их. Это мои откупные. Плата за свободу. Считай, что я купила себе жизнь.
Я резко выдернула руку.
У выхода меня догнала Света. Она несла мою сумочку и сменные туфли-балетки.
— Ты герой, — сказала она, тяжело дыша. — Но паспорт-то она не отдала. Как ты без него?
Я рассмеялась. Легко. Искренне. Впервые за этот бесконечный день.
— Свет, ты не поняла.
— Что?
— Я подала заявление о краже паспорта через приложение еще двадцать минут назад, пока сидела за столом. Он уже в базе розыска.
Света расхохоталась, закрывая рот ладонью.
— А путевка? Она же на твою фамилию!
— Вот именно. На паспортном контроле её ждет такой сюрприз, по сравнению с которым пятно от вина покажется детской невинной шалостью. Попытка пересечь границу по недействительному, краденому документу... У них будет очень долгая ночь в аэропорту.
Я толкнула тяжелую дубовую дверь ресторана.
На улице был вечер. Прохладный, свежий воздух ударил в лицо, вымывая из легких запах лака и лжи. Пахло дождем и мокрым асфальтом.
Позади, в зале, начинался хаос. Я слышала визгливый голос Инессы Викторовны, которая орала на сына. Слышала звон разбитой посуды — кажется, кто-то опрокинул свадебный торт.
Но это было уже не мое кино. Я вышла из зрительного зала.
Я достала телефон. Вызвала такси.
«Эконом». До маминой квартиры.
Потом подумала секунду и поменяла на «Комфорт Плюс».
Я заслужила ехать с комфортом.
Подъехала черная машина. Я села на заднее сиденье, подобрав пышную юбку, занимающую половину салона.
— Свадьба? — спросил водитель, глядя в зеркало заднего вида. — Поздравляю. Жених отстал?
— Спасибо, — ответила я, глядя на проплывающие огни ночного города. — Это был лучший и самый быстрый развод в моей жизни.
Машина тронулась, мягко шурша шинами.
Я закрыла глаза, наслаждаясь тишиной. Телефон в руке коротко вибрировал.
Одно сообщение. От Олега.
Я открыла его, ожидая извинений или мольбы вернуться.
Текст на экране заставил меня выпрямиться. Холод снова пополз по спине, но теперь это был страх другого рода.
«Ты думаешь, ты победила? Маме плохо, вызываем скорую. Если с ней что-то случится — я тебя засужу. И кстати, ключи от твоей добрачной квартиры у мамы в сумке. Она их еще неделю назад забрала "для цветов". Так что не советую там появляться сегодня. Жди гостей».
Я смотрела на экран.
Битва за платье закончилась.
Начиналась битва за выживание.
Таксист прибавил музыку, не замечая, как побелело мое лицо в отражении зеркала. Я нажала кнопку блокировки дверей. Ночь перестала быть томной.
2 часть уже можно прочитать тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.