Дождь барабанил по карнизу с настойчивостью кредитора, требующего вернуть долг, о котором все давно забыли.
Вера стряхнула тяжелые капли с зонта, и они темными кляксами расплылись по вытертому паркету прихожей, мгновенно впитываясь в старое дерево. Этот дом всегда был таким: он поглощал усилия, время и надежды, не отдавая взамен даже элементарного уюта.
Она потянулась к вешалке, чтобы снять пальто мужа, которое он, по своей вечной привычке, бросил небрежно, одним рукавом вывернув наружу.
Тяжелый влажный драп был неприятен на ощупь, словно шкура большого промокшего зверя, затаившегося в полумраке коридора. Костя всегда считал, что домашние дела совершаются сами собой, по мановению волшебной палочки, роль которой исполняла Вера.
Проверка карманов перед химчисткой была ритуалом столь же неизбежным, как смена сезонов или оплата счетов за электричество.
Пальцы привычно нырнули в шершавое нутро карманов, ожидая нащупать забытые чеки, скомканные бумажки или горсть мелочи. Обычно там царил хаос мелкого бытового мусора, который Костя ленился выбрасывать в урны на улице.
Но сегодня правый карман скрывал нечто иное, совершенно чужеродное для этого мира квитанций и фантиков.
Пальцы коснулись чего-то предательски шелковистого, скользкого и невесомого, что никак не вязалось с грубой фактурой мужского пальто. Вера замерла, чувствуя, как сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться где-то в горле, мешая дышать.
Она медленно, словно сапер, извлекающий взрыватель, потянула находку наружу, под тусклый свет единственной лампочки.
На её ладони, мозолистой от кухонных губок и бесконечной стирки, лежал алый лоскут, горящий в полумраке, как сигнал бедствия. Это был не носовой платок, не салфетка для очков и даже не маска, ставшая привычным атрибутом их жизни.
В руках у неё, переливаясь дорогим кружевом, лежали женские трусики — две тонкие веревочки и крошечный треугольник, на котором с трудом уместилась бы и совесть её мужа.
Вера смотрела на этот предмет роскоши, и мир вокруг, вопреки ожиданиям, не рухнул с оглушительным грохотом. Он просто стал вязким, серым и невыносимо душным, словно из комнаты разом откачали весь кислород.
Где-то на кухне капал кран, отсчитывая секунды новой реальности, в которой Вера вдруг оказалась лишней деталью. Она поднесла алую ткань к лицу, не для того чтобы понюхать, а чтобы убедиться, что зрение её не обманывает. Вещь была абсолютно новой, с жесткой биркой, на которой золотом было выведено название бренда, который Вера видела только в рекламе глянцевых журналов.
В её собственном ящике комода лежало белье — практичное, хлопковое, бежевое или черное, купленное по акции «три по цене двух». Белье женщины, которая работает главным бухгалтером, тащит на себе ипотеку, воспитание кота и капризы взрослого мужчины.
А этот алый флаг принадлежал женщине из другой вселенной — той, кто не знает слова «экономия» и пьет игристое вино во вторник в обед.
— Значит, вот так, — произнесла Вера вслух, и её голос прозвучал чужим, глухим эхом в пустой квартире.
Первым порывом, естественным и горячим, было швырнуть эту дрянь в лицо Косте, как только он переступит порог. Устроить скандал с битьем посуды, криками и сбором чемоданов, как в дешевых сериалах, которые смотрит соседка. Или просто сесть на пол прямо здесь, в грязной прихожей, и завыть от обиды на потраченные годы, на его равнодушие, на свою слепоту.
Но Вера не зря годами тренировала в себе выдержку, которой позавидовал бы любой дипломат на сложных переговорах.
Истерика — это удел слабых, оружие тех, у кого нет плана и самообладания. У неё пока не было четкого плана, но внутри зашевелилась холодная, змеиная злость, которая вдруг выпрямила её сутулую спину лучше любого корсета.
Она покрутила ажурное нечто на пальце, рассматривая затейливый узор и представляя, для кого он был куплен.
Размер был кукольный, явно не на её широкие бедра, которые Костя в последнее время перестал замечать. Эти ниточки просто врезались бы в её тело, превратив фигуру в перетянутую колбасу, вызывая лишь жалость и смех.
— Романтика, значит, — прошептала она, встречаясь взглядом со своим отражением в зеркале шкафа-купе. Из зазеркалья на неё смотрела уставшая женщина с небрежным пучком волос, в старой домашней футболке, которую давно пора было пустить на тряпки.
Взгляд Веры скользнул по алому треугольнику, затем вернулся к её собственному лицу, бледному и лишенному красок.
Идея родилась мгновенно, она была дикой, абсурдной, на грани фола, но именно в этом и заключалась её спасительная сила. Если её жизнь без спроса превратили в дешевый фарс, то она обязана стать в этом спектакле главным режиссером, а не суфлером.
Вера аккуратно, почти с нежностью, расправила кружево и поднесла его к голове. Тонкая резинка, предназначенная для совсем других частей тела, идеально легла на лоб, не сдавливая, но плотно фиксируя конструкцию. Ажурный треугольник накрыл макушку, словно сюрреалистический чепчик, а боковые лямки кокетливо свисали вдоль висков, напоминая ленты старинного головного убора.
Она посмотрела в зеркало и криво, зло усмехнулась, узнавая в себе черты какой-то безумной королевы из сказки.
— По-моему, очень даже французский шик, — сказала она своему отражению, поправляя выбившийся локон. — Гамлет бы оценил трагизм момента.
Теперь оставалось самое сложное — ждать и выполнять привычные функции, не выпадая из образа ни на секунду.
Вера прошла на кухню, где в раковине грустила гора немытой посуды, оставленная мужем с завтрака. Она достала из холодильника фарш, который размораживался с утра, истекая розовым соком.
Сегодня по расписанию были котлеты по-киевски, любимое блюдо Кости, требующее времени и терпения.
Стук ножа по деревянной доске был ритмичным и жестким, словно метроном, отсчитывающий последние минуты их прежней жизни. Каждый удар отсекал кусок прошлого, превращая его в бессмысленную груду воспоминаний, не стоящих теперь и ломаного гроша.
Она механически смешивала ингредиенты, представляя, как Костя входит в дверь, как он улыбается своей дежурной, пустой улыбкой. Как он спрашивает «Что на ужин?», даже не пытаясь заглянуть ей в глаза, потому что они давно перестали быть ему интересны. Желудок всегда был для него важнее души, и в этом заключалась вся примитивная правда их брака.
Вера обмакнула сформированную котлету в яйцо, затем щедро обваляла в панировочных сухарях. Масло на сковороде зашипело, брызгая раскаленными каплями, одна из которых обожгла ей руку, но Вера даже не поморщилась. Физическая боль сейчас была кстати, она отрезвляла, не давала скатиться в пучину жалости к самой себе.
В квартире стоял гул старого холодильника и шипение жарящегося мяса — звуки, составлявшие саундтрек их семейной жизни.
Никакой идиллии, никаких возвышенных разговоров, только бесконечный, выматывающий быт. И посреди этой кухни — женщина в заляпанном фартуке и с алыми кружевными трусами на голове, как символом своего бунта.
Сюрреализм происходящего помогал ей держаться на плаву, не позволяя разуму утонуть в отчаянии. Если бы она сняла этот нелепый «чепчик», она бы, наверное, разрыдалась, свернувшись калачиком на холодном полу. А так она была в образе, она была актрисой великого театра абсурда, и роль требовала полной самоотдачи.
Звук поворачивающегося ключа в замке прозвучал как выстрел стартового пистолета, возвещающий начало гонки. Вера не дрогнула, рука с лопаткой осталась твердой, переворачивая котлету на другой бок. Она добивалась идеальной золотистой корочки, ведь даже месть должна быть подана красиво и со вкусом.
— Верочка, я дома! — голос Кости был бодрым, слишком громким для их тесной квартиры, словно он пытался заполнить собой всё пространство. — Голодный как волк! В подъезде пахнет так, что слюни текут до первого этажа!
Он шуршал пакетами в прихожей, сбрасывал ботинки, тяжело вздыхая, как человек, совершивший подвиг. Звуки привычной жизни, которые раньше Вера не замечала, теперь казались ей звуками вражеского вторжения. Он был здесь, на её территории, уверенный в своей безнаказанности и её вечном терпении.
— Проходи, милый, — отозвалась Вера, и её голос был пугающе ровным, почти ласковым. — Руки мой, все уже готово, стынет.
Она слышала, как зашумела вода в ванной, как он фыркал, умываясь и разбрызгивая воду по зеркалу.
Вера выложила котлеты на тарелки, добавила воздушное пюре и положила соленый огурец, нарезанный аккуратными кружочками. Идеальный натюрморт семейного счастья, готовый рассыпаться в прах от одного дуновения правды.
Она встала спиной к двери, поправляя фартук и чувствуя, как ажурная ткань плотно прилегает к волосам. Шаги Кости, шаркающие и тяжелые, приближались к кухне, неотвратимые, как поступь судьбы.
— О-о-о! — протянул он, входя в помещение и жадно втягивая носом воздух. — Царский ужин! Ты просто волшебница, Вер, спасительница моя!
Он даже не взглянул на неё, пройдя мимо к своему законному месту во главе стола. Костя плюхнулся на стул, отчего тот жалобно скрипнул, и сразу схватил вилку, забыв про манеры. Голод и привычка победили остатки воспитания, превратив его в простой жующий механизм.
Вера медленно повернулась, наблюдая, как он отправляет в рот огромный кусок котлеты. Он жевал быстро, жадно, причмокивая от удовольствия и блаженно жмурясь.
— М-м-м, божественно... Сочная какая, просто тает, — пробормотал он с набитым ртом, роняя крошки на чистую скатерть.
— Как прошел день, дорогой? — спросила Вера, продолжая стоять у плиты.
Она скрестила руки на груди, принимая позу строгого надзирателя. Алые ленточки покачивались у её висков при каждом вдохе. Костя потянулся за куском хлеба, по-прежнему не поднимая глаз от тарелки.
— Да суматоха сплошная, отчеты эти квартальные душу вымотали, Петровича опять песочили на планерке... — начал он свою привычную мантру, которую Вера знала наизусть.
И тут, в поисках солонки, он наконец-то поднял глаза.
Сначала он увидел её подбородок, затем губы, сжатые в тонкую, бескровную линию. Потом взгляд его уперся в её глаза, холодные и неподвижные, как лед на февральской реке. А потом его взгляд, повинуясь какой-то страшной силе, пополз выше, к линии волос.
Время на кухне споткнулось и остановилось. Костя замер с куском хлеба в руке, словно в детской игре «море волнуется раз». Его глаза расширились, превращаясь в два идеальных круга, полных животного непонимания. Челюсть медленно, но неотвратимо поползла вниз, открывая вид на недожеванную пищу.
Он смотрел на кружево. На игривый бантик, торчащий над левым ухом жены. На ластовицу, гордо венчающую её макушку, как корона. В его мозгу происходила катастрофа вселенского масштаба: шестеренки скрежетали, пытаясь совместить образ привычной Веры, вкусных котлет и женских трусов на голове.
— Гх... — выдавил он из себя странный звук, похожий на кваканье.
Котлета, которую он так и не успел проглотить, решила, что ей не место в этом организме, пораженном ложью. Она встала поперек горла, перекрывая доступ кислороду. Лицо Кости начало стремительно менять цветовую гамму: сначала оно стало розовым, потом густо-багровым, и наконец приобрело оттенок переспелой сливы.
Он захрипел, хватаясь руками за горло и роняя хлеб на пол. Вилка со звоном ударилась о тарелку, разбрызгивая соус. Вера наблюдала за этим с олимпийским спокойствием статуи. Она даже не шелохнулась, чтобы похлопать его по спине или подать стакан воды.
— Что такое, Костенька? — спросила она, и в её голосе звенела сталь, способная резать стекло. — Не прожевал? Слишком большой кусок откусил?
Костя кашлял, его глаза слезились, из груди вырывались звуки, похожие на лай простуженной дворовой собаки. Он судорожно махал руками, указывая трясущимся пальцем на её голову, пытаясь что-то сказать, но выходило только жалкое сипение.
— Или фасончик не нравится? — продолжила Вера, делая шаг к столу. — Я думала, это твой подарок. Нашла в правом кармане пальто. Решила сразу примерить, чтобы тебя порадовать, проявить внимание.
Костя наконец сделал судорожный, всхлипывающий вдох. Воздух со свистом ворвался в его легкие, возвращая способность говорить.
— Ве... Вера... — прохрипел он, вытирая рукавом слезы, выступившие от удушья. — Сними... Сними это немедленно! Ты с ума сошла!
— Почему? — она картинно поправила лямку, словно это была прядь волос. — Не мой размерчик, конечно. Жмет немного в висках, давит. Но ради красоты и романтики я готова терпеть любые неудобства. Ты же любишь красивое белье, правда? Мы же ценим эстетику?
Она наклонилась к нему через стол, нарушая все личные границы. Алый бант качнулся прямо перед его покрасневшим носом. Костя отшатнулся так резко, что едва не опрокинул стул вместе с собой. Ужас в его глазах был неподдельным, первобытным. Это был не страх разоблачения изменника, а страх человека, который вдруг понял, что живет с сумасшедшей.
— Вера, ты не понимаешь! Ты все не так поняла! — закричал он, обретая голос, переходящий в фальцет. — Это не то! Это... это мамины!
На кухне повисла звенящая пауза, в которой было слышно, как гудит электричество в проводах. Где-то за стеной сосед начал сверлить бесконечную дыру в бетоне, добавляя абсурда в происходящее. Вера медленно моргнула, переваривая услышанное.
— Твоей мамы? — переспросила она очень тихо, почти шепотом. — Зинаиды Петровны? Заслуженного педагога?
Перед внутренним взором Веры возник образ свекрови. Зинаида Петровна, женщина строгих правил и монументальных форм, которая считала брюки на женщинах вызовом обществу и признаком морального падения. Она носила необъятные платья в мелкий цветочек и белье, которое можно было использовать как парашют.
— Костя, — сказала Вера, и в её голосе появилась реальная, ощутимая угроза. — Если ты решил врать, спасая свою шкуру, то делай это хоть немного правдоподобно. Твоя мама и вот это? — она ткнула пальцем себе в лоб. — Это как балерина в угольном забое. Несовместимые вещи. Ты меня совсем за идиотку держишь?
— Клянусь! Чем хочешь клянусь! — заорал Костя, вскакивая со стула и начиная метаться по маленькой кухне, как загнанный в клетку зверь. — Она вчера приезжала в город! Сама! Мы виделись!
Он тараторил, глотая слова, размахивая руками, пытаясь убедить не столько её, сколько саму вселенную в своей правоте.
— Сказала, что влюбилась! В соседа по даче, Пал Палыча! Ты его знаешь, этот, лысый с усами, бывший военный! У них там роман крутится!
Вера продолжала сидеть неподвижно, увенчанная красным кружевом, как шутовской короной.
— И что? — спросила она ледяным тоном. — Она решила подарить ему свои трусы через тебя? Как почтового голубя использовала?
— Нет! — Костя схватился за голову, ероша волосы. — Она купила их в бутике рядом с моим офисом! Сказала: «Хочу почувствовать себя молодой и дерзкой, хочу жить полной жизнью». Но она оставила пакет у меня в машине, когда я подвозил её до вокзала! Просто забыла на заднем сиденье!
Он остановился, тяжело дыша, глядя на жену с мольбой.
— Она позвонила мне через час, в панике.
Боялась, что отец увидит покупку, если я привезу пакет открыто, и устроит скандал на всю Ивановскую. Попросила спрятать!
Спрятать надежно и привезти ей тихонько в выходные на дачу, когда отец будет на рыбалке! Я сунул в карман, думал, переложу в бардачок... и забыл! Забыл, понимаешь?! Вера, позвони ей! Прямо сейчас позвони!
Его лицо было мокрым от пота, рубашка прилипла к телу. Он выглядел жалким, перепуганным и бесконечно далеким от образа героя-любовника. Вера смотрела на него и чувствовала, как ледяная глыба внутри начинает давать трещину, сквозь которую просачивается истерический смех.
История была настолько идиотской, настолько нелепой в своих деталях, что могла оказаться правдой. Ни один мужчина, даже самый талантливый лжец, не придумал бы такой бред за три секунды под дулом пистолета. Для этого нужен талант писателя-фантаста, а Костя с трудом писал даже поздравительные открытки коллегам.
— Хорошо, — сказала Вера, принимая решение.
Она медленно, с достоинством стянула с головы кружевной «чепчик». Волосы растрепались, упали на лицо, но ей было все равно. Она положила алый лоскут на стол, прямо рядом с недоеденной котлетой и лужицей соуса. Зрелище было гротескным, достойным кисти сюрреалиста.
Вера взяла телефон, пальцы слегка дрожали. Нашла в контактах «Зинаида Петровна (свекровь)». Палец замер над кнопкой вызова. Костя затаил дыхание, вжимаясь в подоконник, словно ожидая расстрела. Гудки шли долго, мучительно тягуче. Один. Второй. Третий.
— Алло? — раздался в трубке бодрый, звенящий голос, полный энергии.
— Зинаида Петровна, добрый вечер, это Вера, — сказала она, не сводя тяжелого взгляда с мужа.
— Верочка! Здравствуй, дорогая! — защебетала свекровь. — Как вы там? Костя пришел с работы? Я как раз варенье вишневое закрываю, думала о вас, надо бы баночку передать...
— Зинаида Петровна, — перебила Вера, отсекая лишние любезности. — Тут Костя спрашивает... Вы ничего не оставляли у него в машине?
Костя зажмурился, словно ожидая удара.
— В кармане пальто? — уточнила Вера, повышая ставки. — Что-то... красное? Кружевное?
На том конце провода звук исчез, словно связь оборвалась. Вера слышала только тяжелое сопение свекрови. Секунда растянулась в вечность, в течение которой решалась судьба их брака. А потом трубку разорвало хихиканье.
Это был не смех пожилой учительницы, наставляющей молодежь. Это был смех девчонки, которую поймали за курением в школьном туалете.
— Ой, Верочка... — голос Зинаиды Петровны дрожал от смущения и сдерживаемого веселья. — Нашел все-таки этот оболтус? Ну какой позор... Господи, какой срам на мою седую голову...
Вера почувствовала, как у неё слабеют колени, напряжение уходило, оставляя после себя пустоту. Она оперлась рукой о стол, чтобы не упасть.
— Это мои... хулиганские покупки, — продолжала свекровь, переходя на заговорщический шепот. — Только отцу ни слова! Умоляю тебя! Он же меня со свету сживет со своим домостроем. Я решила Пал Палыча сразить наповал! У нас... ну, в общем, весна у нас в душе, Верочка! Вторая молодость, понимаешь?
Свекровь снова захихикала, и в этом звуке было столько жизни, сколько не было во всем доме Веры за последний год.
— Вера, скажи честно, как они? — вдруг спросила Зинаида Петровна с надеждой в голосе. — Не слишком... вызывающе для моего возраста? Продавщица уверяла, что это последний писк и они отлично тянутся!
Вера перевела взгляд на ажурное нечто, лежащее возле остывающей котлеты. Представила это на фигуре свекрови и почувствовала, как реальность окончательно расплывается. Потом посмотрела на багрового от стыда мужа, который был готов просочиться сквозь линолеум к соседям снизу, лишь бы не слышать подробностей интимной жизни матери.
Смех начал булькать у Веры в горле, прорываясь сквозь плотину сдержанности. Сначала тихо, потом громче, переходя в очищающую истерику.
— Зинаида Петровна, — выдохнула Вера, вытирая выступившую слезу. — Они... огонь. Просто пожар. Вы будете неотразимы.
— Правда? — искренне обрадовалась свекровь.
— Пал Палыч не устоит. Без вариантов, сдастся без боя. Но Костю мы, кажется, чуть не потеряли сегодня.
— Что такое? — испугалась свекровь. — Заболел?
— От зависти, — отрезала Вера, глядя мужу прямо в глаза. — Он, когда увидел такую неземную красоту, дар речи потерял. Еле откачали водой.
— Ой, скажешь тоже! Шутница ты, Вера! — отмахнулась Зинаида Петровна. — Ладно, милая, пусть привезет в субботу. Только тайно! Заверни в газету или в пакет непрозрачный!
— Обязательно, — пообещала Вера. — Заверну в «Вестник садовода». Для полной конспирации.
Она нажала «отбой» и бросила телефон на стол, словно горячий камень. В кухне снова стало слышно, как гудит холодильник, но теперь этот звук не раздражал, а успокаивал. Костя отлип от подоконника, медленно возвращаясь в вертикальное положение. Он выглядел как человек, который пережил крушение поезда, но чудом остался цел и даже сохранил багаж.
— Ну? — спросил он сипло, все еще не веря в свое спасение. — Я же говорил! Я же правду сказал!
Вера взяла со стола алые трусы, брезгливо подцепив их двумя пальцами. Покрутила их в воздухе, как лассо ковбоя.
— Говорил он, — фыркнула она, чувствуя свое полное превосходство.
Костя потянулся было за вилкой, решив, что буря миновала, небо прояснилось, и можно вернуться к прерванной трапезе. Инстинкт самосохранения уступил место голоду. Но Вера легким движением швырнула кружево ему в лицо. Ткань шлепнула его по носу, закрыла один глаз и повисла на ухе, как нелепое украшение.
— Живи, Казанова, — сказала Вера устало. — Ешь свои котлеты, пока не остыли окончательно.
Костя поспешно сдернул «улику» с уха и скомкал в кулаке, словно это была ядовитая медуза, способная ужалить. Он спрятал руку под стол.
— Но запомни на будущее, — Вера подошла к нему вплотную и наклонилась, опираясь руками о стол, нависая над ним. Её лицо оказалось на одном уровне с его лицом. Глаза больше не были холодными, в них прыгали злые, веселые бесята.
— Если мама попросит тебя спрятать еще что-нибудь... Плеть, наручники или латексный костюм... — она сделала паузу, наслаждаясь тем, как расширяются зрачки мужа от ужаса. — Оставляй их в багажнике. Или в гараже. Или съешь их по дороге.
Она выпрямилась, расправила плечи и поправила выбившийся локон.
— А то ведь я женщина с богатой фантазией. Я ведь могу и примерить. И не факт, что на голову. И не факт, что только для тебя.
Она развернулась и пошла к выходу из кухни, чувствуя себя легкой, как никогда.
— И Костя?
Он вздрогнул всем телом, не выпуская из кулака мамино «приданое».
— Что?
— В субботу на дачу едешь один. Передашь посылку сам. Я записалась на массаж и в спа. На весь день.
— А... а как же грядки? — тупо спросил он, не успевая за ходом её мыслей.
— Грядки подождут. И купи мне по дороге вина. Красного. Дорогого. Самого дорогого, которое найдешь.
— Зачем? — спросил он, моргая.
— Стресс снимать, — бросила она через плечо, останавливаясь в дверях. — И праздновать.
— Что праздновать-то?
— То, что у твоей мамы личная жизнь интереснее и насыщеннее, чем у нас с тобой. Пока что.
Вера вышла в коридор, оставляя мужа наедине с его мыслями и остывшим ужином. Впервые за много лет вечер четверга не казался ей безнадежным тупиком.
Она услышала, как на кухне Костя снова взялся за вилку. Стук металла о тарелку был теперь каким-то виноватым, тихим, осторожным, словно он боялся разбудить зверя. Вера улыбнулась своему отражению в зеркале прихожей.
Там больше не было уставшей, забитой бытом тетки. Там была женщина, которая только что выиграла битву, даже не начав войну, и установила новые правила игры. Алый цвет ей все-таки шел, это было бесспорно. Надо будет купить себе что-то подобное, решила она. Но только своего размера и, пожалуй, еще более дерзкое.
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.