— Мама, а что там, в подвале?
Артём спросил это за завтраком, не глядя на меня, уткнувшись в тарелку с кашей. Ему восемь. Он редко спрашивает о подвале.
— Старые вещи, — ответила я автоматически. — Коробки с книгами, папины инструменты, бабушкин сервиз.
— А папа там часто бывает?
Я замерла с чашкой в руке. Чай был ещё горячий, пар щипал глаза.
— Почему ты спрашиваешь?
Артём пожал плечами, наконец поднял на меня глаза. Серые, как у Алексея. Только в его взгляде не было той вечной усталой раздражённости.
— Так, просто. Вчера, когда ты к тёте Ире уезжала, он там долго был. И дверь закрывал на ключ. Я стучал — не открыл.
Сердце сделало что-то странное: то ли замерло, то ли наоборот, заколотилось с бешеной силой. Ключ. Алексей никогда ничего не закрывал на ключ в нашем доме. Вернее, наш дом был его крепостью, а я и Артём — что-то вроде временных жильцов, которым разрешили переночевать.
— Наверное, что-то искал, — сказала я слишком бодрым голосом. — Ешь, а то в школу опоздаешь.
После того как дверь за Артёмом закрылась, тишина в квартире стала густой, физической. Я стояла посреди кухни и смотрела на дверцу подвала. Она была в конце коридора, неприметная, покрашенная в тот же цвет, что и стены. Мы купили этот частный дом пять лет назад, соблазнившись низкой ценой и большим участком. Алексей тогда сказал: «Подвал сухой, можно мастерскую сделать». Но руки так и не дошли.
Я никогда не любила туда спускаться. Там пахло сыростью, старым деревом и чем-то ещё, что я не могла определить. За пять лет я была там трижды: когда заносили коробки, когда искали ёлочные игрушки и когда прорвало трубу. Алексей спускался чаще. Говорил — разбирает хлам.
Ключ.
Он висел на связке у Алексея, на том самом железном кольце вместе с ключами от машины, от гаража, от офиса. Я свою копию потеряла в первый же год. Он тогда неделю ходил хмурый, сказал: «Бестолковая. Теперь менять замок надо». Но не поменял.
И вот теперь мой сын говорит, что отец закрывается в подвале. И не открывает.
В тот день я работала из дома. Открыла ноутбук, запустила 1С, но цифры плыли перед глазами. Я главный бухгалтер в небольшой транспортной компании. Зарплата шестьдесят тысяч, плюс премии. Алексей знал цифру, но всегда говорил: «Мои сто сорок всё равно больше. Не перетрудись там». Он директор в фирме по продаже стройматериалов. Фирма не его, но он ведёт себя как хозяин.
В четыре он позвонил.
— Встречай, через полчаса буду. Свекровь с нами ужинать будет.
Ни привета, ни вопроса, как день. Приказ. Я уже привыкла.
— Хорошо.
— И приготовь что-нибудь нормальное, а не свои диетические салатики. Маме мясо нужно.
Он положил трубку. Я закрыла глаза. Галина Петровна. Моя свекровь. Каждый её визит — это экзамен, который я заведомо проваливаю. Слишком мало соли в супе, слишком громко смеюсь, слишком дорогое платье купила («на что это ты деньги-то переводишь, Катя?»).
Но сегодня её приезд был на руку. Алексей в присутствии матери превращался в образцового сына: галантного, немного снисходительного, но не агрессивного. Он никогда не повышал на меня голос при ней. Не физически, во всяком случае. Словами мог уколоть, но это мелочи.
В шесть они приехали вместе. Алексей нёс торт от Галины Петровны («Ты, Катя, пироги не умеешь, так хоть купленным угостись»). Свекровь, пухлая, розовощёкая, с наведённой сединой, обняла сына, меня кивком одарила.
— Ой, а ты что это так осунулась? — первое, что она сказала, снимая каракулевую палантину. — Худая как щепка. Алексей, ты жену не кормишь?
Он улыбнулся, поцеловал её в щёку.
— Сама не ест, мам. Модница.
Я улыбнулась, взяла палантин.
— Садитесь, пожалуйста, всё почти готово.
Ужин прошёл на удивление спокойно. Галина Петровна рассказывала про соседку, которая дочь замуж выдала, Алексей поддакивал, я молчала. Артём, сидевший рядом со мной, ковырял вилкой котлету.
— Что ты вертишься? — негромко спросил Алексей.
— Пап, а можно я в подвал схожу? — вдруг выпалил Артём. — Я там в прошлый раз модельку от ракеты видел. Хочу доделать.
Тишина упала мгновенно. Я увидела, как пальцы Алексея, державшие нож, побелели в суставах. Но лицо осталось спокойным.
— Какая ракета? Ты что-то путаешь. В подвале хлам.
— Нет, я видел! На столе, в коробке синяя. Ты же там вчера был!
Галина Петровна перевела взгляд с внука на сына, брови поползли вверх.
— А что ты в подвале забыл, Лёшенька? Там же сыро, тебе поясницу простудить недолго.
Алексей отложил нож, медленно вытер салфеткой губы.
— Старые документы разбирал. По дому. Артём, не фантазируй. И за столом не вертись. Доедай.
Голос был ровный, но в нём прозвучала сталь. Артём притих. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не фантазирует. Мой сын не фантазёр. Он тихий, наблюдательный мальчик. Если говорит — видел.
После ужина Галина Петровна уселась в гостиной смотреть сериал, Алексей пошёл проверить почту в кабинет, я осталась на кухне мыть посуду. Артём пристроился рядом, вытирать.
— Мам, я же не соврал, — прошептал он.
— Знаю, — так же тихо ответила я. — Но, может, папа просто не хочет, чтобы ты там лазил. Там пыльно, гвозди могут быть.
— Он дверь закрывал на ключ.
Этот довод висел между нами, тяжёлый и неоспоримый. Я ничего не сказала, просто потрепала его по волосам.
Через час свекровь собралась. Алексей вызвался её отвезти. Уходя, он натянул куртку и посмотрел на меня.
— Рано не ложись. Поговорить надо.
Дверь закрылась. Я обняла себя за плечи. «Поговорить» в его лексиконе никогда не означало душевную беседу. Это означало разбор полётов, претензии, иногда — молчаливое давление, от которого внутри всё сжималось в комок.
Я уложила Артёма, посидела с ним, пока он не заснул. Потом вернулась в гостиную, уставилась в телевизор, не видя картинки. В голове стучало: подвал, ключ, модель ракеты, которую Артём не мог выдумать.
В половине двенадцатой вернулся Алексей. Я услышала, как хлопнула дверь гаража, как заскрипели ступеньки крыльца. Он вошёл, пахнул холодом и чужим табаком.
— Мать уснула?
— Да.
Он прошёл на кухню, я за ним. Он сел на свой стул во главе стола, откинулся на спинку.
— Что это было за представление сегодня?
— Какое представление?
— С вопросами Артёма. Ты ему что нашептала?
Я почувствовала знакомое щемление под ложечкой. Страх. Старый, приевшийся, как старая жвачка.
— Я ничего не нашептывала. Он сам спросил.
— Сам. Случайно. А ты, как всегда, раздуваешь из мухи слона. Настроила ребёнка против меня.
— Я не настраивала, — голос мой звучал слабо, я ненавидела себя за эту слабость. — Он просто ребёнок, ему интересно.
Алексей встал, подошёл ко мне. Не близко, но достаточно, чтобы я почувствовала его превосходство в росте, в ширине плеч.
— Интересно. Подвал — не игровая. Там мои вещи. Мои документы. Ты туда лезешь?
— Нет.
— И Артёма не пускай. Поняла? Чтобы и мысли не было.
Он смотрел на меня, и в его глазах не было ни злости, ни раздражения. Была холодная, абсолютная уверенность в своём праве отдавать приказы. Я кивнула.
— Хорошо.
Он повернулся, ушёл в спальню. Я ещё долго стояла на кухне, глядя на тёмный квадрат окна, в котором отражалась моя бледная, искажённая тень.
На следующее утро, проводив Артёма в школу и Алексея на работу, я осталась одна. Тишина снова зазвенела в ушах. Я подошла к двери в подвал. Попробовала ручку — заперто. Старый замок, достаточно простой. Я потянула дверь на себя — между полотном и косяком образовалась щель в пару миллиметров. Вставила глаз.
Темнота. И снова этот запах — сырость, плесень, и что-то ещё. Что-то химическое, резкое. Как… ацетон? Или растворитель?
Я отошла от двери. Сердце билось где-то в горле. Что он там делает? Может, правда, мастерскую обустраивает? Но зачем тогда скрывать? Зачем врать Артёму про ракету?
Я вернулась к ноутбуку, попыталась работать. В половине десятого позвонила моя подруга Ирина, та самая, к которой я «уезжала вчера». Мы подружились на курсах бухгалтеров лет семь назад. Она работала в крупной сети магазинов, тоже главбухом, только зарплата у неё была под девяносто.
— Привет, как дела? Вчера Лёха не распалился, что ты ко мне сбежала всего на два часа?
— Нет, — я вздохнула. — Спасибо, что прикрыла.
— Не за что. Что, опять допрос с пристрастием?
Ирина знала о наших отношениях. Не всё, но многое. Она первая сказала лет пять назад: «Кать, он тебя в ежовых рукавицах держит». Я тогда обиделась.
— Не то чтобы… — я замялась. — Ир, а если человек что-то скрывает, тайком делает… Как думаешь, что чаще всего?
На том конце провода повисла пауза.
— Финансы, — чётко сказала Ирина. — Всегда ищи деньги. Или измену. Но измена — это тоже финансовые траты. Ты что-то нащупала?
Я рассказала про подвал, про ключ, про странный запах. Ирина слушала внимательно.
— Подвал. Интересно. Может, краску хранит? Или инструменты? Хотя… Кать, а у тебя есть доступ к его банковским счетам?
— Нет. У нас раздельный бюджет. Он платит за ипотеку, коммуналку, машину. Я — за продукты, бытовую химию, Артёма. Крупные покупки — вскладчину.
— Классика контролирующего мужа, — фыркнула Ирина. — Его деньги — его, твои — общие. Слушай, я бы на твоём месте копнула. Мягко. Может, в телефоне что посмотреть.
— Он телефон с паролем.
— Ну тогда… подожди. Есть же выписки по карте бумажные. Он их где хранит?
Я задумалась. Алексей был педантичен. Все документы складывал в чёрную кожаную папку, которая лежала у него в кабинете, в верхнем ящике письменного стола. Ящик не запирался.
— Есть папка.
— Вот и отлично. Вечерком, пока он в душе, глянь. Только аккуратно.
Мы поговорили ещё о работе, о планах на выходные. Положив трубку, я чувствовала себя одновременно и подлой, и оправданной. Он сам заставляет меня копать. Сам создаёт эту тайну.
Вечером Алексей был в хорошем настроении. Рассказывал, что заключил выгодный контракт. Даже похвалил мой суп. После ужина он пошёл принимать душ. Сердце колотилось, как бешеное. Я тихо скользнула в его кабинет.
Папка лежала на своём месте. Руки дрожали, когда я открывала её. Сверху — договор по ипотеке, страховки, техпаспорт на машину. Ниже — стопка бумаг в клетчатом файле. Выписки по карте.
Я листала их, пробегая глазами по строчкам. Супермаркеты, АЗС, рестораны, переводы на какие-то номера счетов с пометкой «за материалы». Всё как всегда. И вдруг моё внимание зацепилось за регулярный платёж. Каждый месяц, 25-го числа. Сумма — ровно тридцать пять тысяч рублей. Назначение: «ООО „Кварц“. Аренда складского помещения». Получатель — ИП Соколова А. Д.
Странно. Алексей никогда не говорил о каком-то складе. И почему аренда идёт через ИП, а не через его фирму? Я достала телефон, сфотографировала выписку. Листала дальше. Были ещё платежи: «ООО „Кварц“ — услуги охраны — 10 000», «ООО „Кварц“ — коммунальные платежи — 8 000». В сумме набегало больше пятидесяти тысяч в месяц. На что? На склад, о котором я не знала?
Из ванной донёсся звук шагов. Я быстро сунула бумаги обратно, закрыла папку, выскользнула из кабинета. В коридоре столкнулась с Алексеем. Он был в халате, на голове полотенце.
— Ты куда?
— Воду хотела попить.
— В кухне вода.
— Знаю, — я улыбнулась, ощущая, как эта улыбка натянута, как маска. — Просто мимо шла.
Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, но ничего не сказал, прошёл в спальню. Я облокотилась о стену, дыша прерывисто. ООО «Кварц». ИП Соколова А. Д.
Следующие несколько дней я жила как в тумане. Выписки не давали покоя. Я попробовала набрать в интернете «ООО Кварц город [наш город]». Выпала одна ссылка — сайт-визитка с минимумом информации: «Оказание складских услуг». Адрес: промзона, улица Заводская, 17б. Ни телефона, ни имён.
ИП Соколова Анна Дмитриевна. Поиск в соцсетях ничего не дал. Было чувство, будто я разматываю клубок, а он ведёт в тёмный, неизвестный тоннель.
В субботу Алексей объявил, что едет на рыбалку с друзьями, вернётся к вечеру. Я обрадовалась — появилось время. Сказала, что повезу Артёма в кино. Как только машина Алексея скрылась за поворотом, я нарядила сына, но поехала не в ТЦ, а в промзону.
— Мам, а куда мы? — удивился Артём, глядя на унылые склады и заборы.
— Немного поблуждаем, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Улица Заводская оказалась длинной, пыльной. Дом 17б — это не дом, а целый комплекс ангаров за высоким забором с колючей проволокой. Ворота были закрыты. Табличка «ООО „Кварц“» висела криво. Вокруг — ни души. Место выглядело заброшенным.
Я медленно проехала мимо, сделала круг по кварталу. Ни одной машины, ни одного признака жизни. Склад, на который ежемесячно уходит пятьдесят тысяч, стоял мёртвым. Зачем?
Вернувшись домой, я усадила Артёма смотреть мультики, а сама заперлась в ванной, включила воду и позвонила Ирине.
— Заброшенный склад в промзоне, — резюмировала она мои слова. — Кать, это пахнет отмыванием денег. Или чёрной кассой. Его фирма что, в теневом обороте замешана?
— Не знаю, — прошептала я. — Я боюсь.
— Боишься — правильно. Мужик, который держит чёрную кассу в заброшенном ангаре и закрывается в подвале… Это не просто контроль, Катя. Это что-то серьёзнее.
— Что мне делать?
— Собирать информацию. Фото, документы. И… подумать о запасном аэродроме. У тебя есть куда уйти, если что?
Куда уйти? Родители в другом городе, с ними отношения натянутые из-за Алексея. Подруги… Ирина живёт в однокомнатной с дочкой. Снять квартиру? На мои шестьдесят, платя ещё и за Артёма? Почти нереально. Ипотека на этом доме — на Алексея. Но прописаны мы все трое.
Я поняла, что за восемь лет брака я не построила себе ни одного надёжного тыла. Я растворилась в его правилах, его графике, его мире.
В понедельник на работе я не смогла сосредоточиться. Постоянно проверяла телефон — не писал ли Алексей. В обеденный перерыв зашла в Instagram от скуки. И увидела.
Случайно. В разделе «Рекомендуемые для вас» промелькнуло лицо. Молодая женщина, светлые волосы, большие серые глаза. Подпись: «Аня Соколова». Ничего особенного. Но сердце снова ёкнуло. Соколова. Я открыла профиль.
Закрытый. Но на аватаре — она. И в описании: «Предприниматель. Люблю жизнь». И геолокация одного из постов — кафе «Бриз», которое в двух кварталах от офиса Алексея.
Я сидела и смотрела на это лицо. Анна Дмитриевна Соколова. Получатель денег. Молодая. Красивая.
И тут в голове что-то щёлкнуло. Не осознание, нет. Просто две картинки сложились. Деньги ежемесячно уходят на заброшенный склад, которым владеет молодая женщина. Алексей скрывает что-то в подвале. Подвал и склад. Что, если это одно и то же? Нет, логически — нет. Но что, если там, в подвале, не инструменты? Что, если там… лаборатория? Что-то нелегальное? Наркотики? Оружие?
Меня затрясло. Я вышла из Instagram, закрыла браузер. Нет, это уже паранойя. Алексей — контролирующий, холодный, но не преступник. Он бухгалтер по образованию, как и я. Он ненавидит риск.
Но вечером, когда он вернулся с работы, я вглядывалась в его лицо, искала признаки… чего? Лжи? Усталости? Он был как всегда — сосредоточенный, немного отстранённый. За ужином сказал:
— Кстати, в воскресенье ко мне коллеги приедут. Шашлык делать будем. Ты подготовься.
— Хорошо, — автоматически ответила я. — Сколько человек?
— Человек десять. Марина с мужем, Сергей, ребята из отдела продаж. И… новые партнёры. Так что стол достойный.
Марина — его заместитель, женщина лет пятидесяти. Сергей — водитель. «Новые партнёры» — звучало солидно.
— А Анна Дмитриевна будет? — спросила я, не глядя на него, накладывая Артёму пюре.
Тишина. Густая, как кисель. Я подняла глаза. Алексей смотрел на меня. Его лицо было абсолютно спокойным, но в глазах мелькнула искра — удивление? Настороженность?
— Какая Анна Дмитриевна?
— Соколова. Я видела, она у вас в соцсетях отмечена на общих фото с корпоратива.
Я соврала. Но соврала убедительно. Я действительно видела её на фото полгода назад, но тогда не придала значения. Алексей медленно положил вилку.
— Возможно. Она поставщик. Почему спрашиваешь?
— Так, просто. Хочу знать, сколько девушек будет, чтобы салаты соответствовали.
Он уставился на меня ещё несколько секунд, потом кивнул.
— Будет. И её муж. Так что не парься.
И снова взялся за вилку. Разговор был исчерпан. Но я почувствовала — попала в цель. Он напрягся. Значит, эта Анна — не просто поставщик.
Наступило воскресенье. С утра Алексей был на взводе — всё должно было быть идеально. Он сам ездил за мясом, за углём, проверял мангал. Я с шести утра резала салаты, пекла пироги. Артёма отправили к соседскому мальчишке играть — «чтобы под ногами не крутился».
К одиннадцати начали съезжаться гости. Марина, дородная, в ярком платье, с мужем-тихоней. Сергей, уже поддатый, с гитарой. Парочка молодых менеджеров. И вот, ближе к двенадцати, подъехала серебристая иномарка. Из неё вышла она. Анна. В белых брюках и голубой блузке, лёгкая, улыбчивая. И муж — высокий, спортивный мужчина лет сорока, с уверенными движениями.
Алексей встретил их у калитки, обменялся с мужем крепким рукопожатием, Анне воздушно поцеловал руку. Я стояла на крыльце с подносом закусок и наблюдала. Она смеялась, что-то говорила, её взгляд скользнул по мне, задержался на секунду — оценивающе, холодно — и тут же вернулся к Алексею.
Праздник пошёл своим чередом. Музыка, смех, запах жареного мяса. Я исполняла роль хозяйки: подносила, уносила, доливала. Алексей играл роль гостеприимного хозяина, щедрого и весёлого. Он шутил, разливал коньяк, рассказывал анекдоты. Я видела его таким редко.
Анна сидела рядом со своим мужем, но её нога в изящной туфле-лодочке иногда касалась ноги Алексея под столом. Он не отодвигал. Я видела, как её пальцы порхали над столом, как она наклонялась к нему, чтобы сказать что-то на ухо. Он улыбался.
И вот в разгар застолья, когда стол уже гудел от разговоров, а Сергей затянул очередную песню под гитару, произошло то, что изменило всё.
Артём, которого я позвала домой поесть, тихо сидел рядом со мной, ковыряя котлету. Он наблюдал за взрослыми большими глазами. Алексей, разгорячённый алкоголем и вниманием Анны, громко рассказывал про успехи фирмы. Анна восхищённо слушала, положив подбородок на сложенные руки.
— Вот вам и секрет успеха, — пафосно закончил он. — Нужно держать всё под контролем. И на работе, и дома.
И он похлопал меня по плечу, жестко, почти шлепком. — Вот Катя знает. У меня порядок.
Все засмеялись вежливо. Я покраснела, чувствуя унижение. Артём посмотрел на отца, потом на меня. Его лицо стало сосредоточенным.
И тут он, громко, на всю веранду, спросил:
— Папа, а зачем ты маму в подвал запираешь?
Музыка оборвалась. Сергей замолчал на полуслове. Все повернули головы к нашему концу стола. Тишина стала оглушительной. Я увидела, как лицо Алексея стало каменным, а потом медленно, от висков к щекам, по нему поползли белые пятна. Он побледнел так, словно из него выкачали всю кровь.
Глаза его, остекленевшие, уставились на сына. Потом медленно перевелись на меня. В них было нечто страшное: ярость, паника, и что-то ещё, чего я не могла понять.
— Что… что ты сказал? — его голос был хриплым, чужим.
— Вчера, — продолжал Артём, не понимая, что натворил, — я видел, ты маму в подвал позвал, и дверь закрыл. А она потом долго не выходила.
Это была неправда. Артём соврал. Но соврал так убедительно, с такой детской непосредственностью, что все поверили. Я сама на секунду поверила.
— Артём, — прошептала я.
— Мальчик, ты что-то перепутал, — вдруг звонко сказала Анна, её голос прозвучал фальшиво. — Наверное, папа с мамой что-то искали.
— Нет, — упрямо сказал Артём. — Мама говорила, она в подвал только раз спускалась за трубами. А вчера спускалась.
Все смотрели на Алексея. Он сидел, сжимая стакан так, что казалось, стекло треснет. Его взгляд был прикован ко мне. Я видела, как работает его мозг: отрицать? Сорваться? Объяснить?
— Артём, иди в дом, — тихо, но так, что каждый услышал, сказала я сыну.
— Но мама…
— Иди.
Он сполз со стула и побежал в дом. Тишина продолжалась ещё несколько секунд. Потом Марина кашлянула.
— Ну, дети… они всегда что-то придумывают. Алексей, давай продолжим?
Но праздник был безнадёжно испорчен. Алексей встал, извиняющимся жестом поднял руки.
— Простите, коллеги. Сын разыгрался. Катя, пойдём-ка, проясним.
Он взял меня за руку выше локтя, сжал так, что боль пронзила до кости. Я встала, позволила ему увести себя с веранды, в дом. Гости смотрели нам вслед, и я чувствовала их взгляды на спине — любопытные, сочувствующие, осуждающие.
Он не повёл меня в спальню или на кухню. Он повёл меня прямо к той самой двери в подвал. Вытащил ключ из кармана, дрожащими руками вставил в замок, щёлкнул, распахнул дверь. Темнота и тот самый запах хлынули навстречу.
— Заходи, — прошипел он.
— Нет.
— Я сказал — заходи.
Он толкнул меня в спину. Я споткнулась о верхнюю ступеньку и чуть не полетела вниз. Он вошёл следом, захлопнул дверь. Щёлкнул выключателем. Загорелась лампочка, тусклая, пыльная.
Я огляделась. Это был обычный подвал. Бетонные стены, земляной пол. Вдоль стен — стеллажи с коробками, банками, старыми чемоданами. В углу — рабочий стол, заваленный бумагами. И на нём… я присмотрелась. Не модель ракеты. Маленький 3D-принтер. Рядом — стопка пластиковых картриджей, какие-то платы, микросхемы. И химикаты в бутылках. Вот откуда запах.
— Что… что это? — выдохнула я.
Алексей стоял, прислонившись к двери, дыша неровно. Его лицо было искажено какой-то странной гримасой — злости и отчаяния одновременно.
— Это бизнес, — сказал он глухо. — Тот самый, который кормит нас. Ты думаешь, моя зарплата в сто сорок — это чистыми? Нет. Это легальная часть. А это… — он махнул рукой в сторону стола, — это то, что позволяет платить ипотеку, ездить на хорошей машине, одевать тебя и сына.
Я смотрела на принтер, на платы. Мозг отказывался складывать картинку.
— Что ты печатаешь?
Он засмеялся коротко, беззвучно.
— Пластиковые детали. Для… устройств. Которые потом собираются и продаются. Без лицензии. Без налогов. Ты счастлива? Теперь ты в курсе.
В голове всё завертелось. Нелегальное производство. В нашем подвале. Рядом с комнатой нашего сына.
— Ты… ты сошёл с ума! — вырвалось у меня. — Здесь Артём! Здесь мы живём! Если это обнаружат…
— Никто не обнаружит! — он крикнул, и эхо отозвалось в подвале. — Я всё продумал! Склад-прикрытие, фирма-однодневка, всё! И ты… ты со своим сыном… Вы сейчас всё разрушили! Зачем он это сказал? Кто его научил?
Он шагнул ко мне. Я отступила, наткнулась на стеллаж. Спиной я чувствовала холод металла.
— Его никто не учил. Он ребёнок. Он увидел, как ты закрываешься, и придумал историю. Ты сам виноват! Ты создал эту атмосферу тайн и лжи!
Он замахнулся. Я зажмурилась, ожидая удара. Но удар не пришёл. Я открыла глаза. Его рука замерла в воздухе. Он смотрел на меня, и вдруг в его глазах появилось что-то похожее на растерянность. Он опустил руку.
— Выйди, — прошептал он. — Иди к гостям. Скажи… скажи что угодно. Что мы поссорились из-за ерунды. Что Артём всё выдумал. Сделай вид, что всё в порядке.
Я молча кивнула, протиснулась мимо него к двери. Она не была заперта изнутри. Я вышла в коридор, захлопнула дверь за собой и прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание.
В подвале. Нелегальное производство. Риск для всех нас. Для Артёма.
Я пошла на веранду. Гости притихли, разговоры шли вполголоса. Увидев меня, все замолчали. Я улыбнулась — натянутой, треснувшей улыбкой.
— Простите за эту сцену. Артём действительно что-то перепутал. Алексей… немного переволновался. Всё в порядке.
Марина что-то сказала, все закивали. Праздник попытались возродить, но было уже не то. Через час гости начали потихоньку разъезжаться. Анна уезжала одной из первых. Прощаясь, она снова посмотрела на меня — долгим, изучающим взглядом. Я выдержала его.
Алексей вышел проводить последних гостей только к вечеру. Он был бледен, молчалив. Когда калитка закрылась за Мариной и её мужем, он повернулся ко мне.
— Убирай. И чтобы я тебя больше не видел сегодня.
Я не стала возражать. Убрала всё, помыла посуду, уложила Артёма. Он спросил, не злится ли на него папа. Я сказала, что нет, просто папа устал.
Ночью я не спала. Лежала рядом с Алексеем, который лежал на спине и смотрел в потолок. Между нами лежала пропасть в метр шириной и в целую жизнь глубиной.
— Что будем делать? — тихо спросила я.
Он не ответил сразу.
— Ничего. Всё остаётся как есть. Только ты теперь в курсе. И если хоть слово кому-то…
— Я никому не скажу, — перебила я его. — Но, Алексей… это опасно. Для Артёма.
— Я знаю, что делаю.
На этом разговор закончился.
На следующее утро он ушёл на работу как ни в чём не бывало. Я отвела Артёма в школу, вернулась домой. И поняла, что не могу жить так дальше. Страх за сына перевесил страх перед мужем.
Я открыла ноутбук и начала искать. Не просто так, а целенаправленно. Юридические статьи о нелегальном производстве, об ответственности. О том, что грозит, если это обнаружится: конфискация имущества, статья, тюрьма. И главное — что будет с Артёмом, если нас обоих заберут? Он останется с Галиной Петровной? Или его отправят в детский дом?
Я плакала. Сидела за кухонным столом и плакала от бессилия. А потом слёзы закончились. Осталась холодная, ясная решимость.
Я не могу его сдать. Это разрушит жизнь сыну. Но я не могу и остаться. Продолжать быть соучастницей.
Нужен план. Медленный, осторожный план побега. С деньгами, с жильём, с гарантией безопасности для Артёма.
В тот же день я позвонила Ирине. Не домой, а на работу, с городского телефона в парке.
— Мне нужно встретиться. Срочно. И так, чтобы никто не видел.
Мы встретились в кафе на другом конце города. Я рассказала ей всё. Про подвал, про производство, про склад-прикрытие. Ирина слушала, не перебивая, лицо становилось всё серьёзнее.
— Катя, это же… это серьёзно. Это не просто измена или тиран. Это уголовщина.
— Я знаю. Ирина, помоги. Мне нужно уйти. Но так, чтобы он не успел ничего сделать. Ни мне, ни Артёму.
Она долго молчала, размешивая остывший кофе.
— Деньги. Тебе нужны деньги на первое время. И жильё. И хороший адвокат на случай, если он начнёт войну за сына.
— У меня есть мои накопления. Сто двадцать тысяч. Их хватит на аренду квартиры и на жизнь месяца на три, если экономить.
— Мало. Нужно больше. Ты можешь… найти его накопления? Те, что от этого бизнеса?
Я подумала. Наверняка деньги где-то есть. Не в доме. Наверное, на счетах тех самых фирм-однодневок. Или в крипте. Доступа у меня нет.
— Вряд ли.
— Тогда… — Ирина закусила губу. — Есть вариант. Ты собираешь доказательства. Фотографии, документы. И… предлагаешь ему сделку. Тихий развод. Он тебе — крупную сумму на обустройство, ты ему — молчание. И право видеться с Артёмом.
— Он не согласится. Он не отдаст контроль добровольно.
— Тогда ты идёшь в полицию.
Я содрогнулась.
— Артём…
— Артёма можно попробовать оставить с тобой, если доказать, что отец — преступник и представляет для него опасность. Но это риск. Большой риск.
Мы проговорили ещё час. Ирина дала мне номер адвоката, специализирующегося на семейных делах с криминальным подтекстом. Я записала его в память телефона под чужим именем.
Домой я вернулась с чувством, что перешла Рубикон. Страх остался, но теперь к нему добавилась целеустремлённость. Я начала действовать.
Сначала — адвокат. Консультация по телефону, краткая. Он сказал то же, что и Ирина: либо договор, либо угроза разоблачения. Но для угрозы нужны железные доказательства. Фото, видео, желательно — образцы продукции. Я сказала, что подумаю.
Потом — поиск жилья. Я начала мониторить объявления об аренде однокомнатных квартир в нашем районе, недалеко от школы Артёма. Цены кусались — от двадцати тысяч в месяц плюс коммуналка. На мои сто двадцать тысяч я могла прожить максимум полгода, если ещё и работу найду быстро.
Работа. Мне нужно было думать о смене работы. Моя нынешняя компания была связана с Алексеем через общих клиентов. Если я уйду от него, он может надавить на моего директора. Я обновила резюме, начала откликаться на вакансии в соседнем городе, в часе езды. Это добавляло сложностей с Артёмом, но было безопаснее.
Алексей в те дни был странно спокоен. Он почти не разговаривал со мной, много работал, поздно приходил. Но я чувствовала его наблюдение. Он проверял мой телефон, когда я была в душе. Я находила его чуть сдвинутым, приложения открытыми. Я очистила историю браузера, удалила все подозрительные звонки. Играла роль послушной жены, которая испугалась и смирилась.
Как-то вечером, через неделю после того злополучного праздника, он пришёл домой рано. Артём уже спал. Алексей сел напротив меня в гостиной.
— Нам нужно поговорить.
Я отложила книгу.
— Да?
— О подвале. Я… я сворачиваю это дело.
Я не ожидала такого.
— Почему?
— Слишком рискованно. После той истории с Артёмом… Я понял, что не могу так. Я нашел другую схему. Легальную. Но медленную. Денег будет меньше.
Он говорил это без эмоций, как отчитывался. Но я увидела в его глазах искру — надежду? На то, что я поверю и успокоюсь?
— Хорошо, — кивнула я.
— Я начну вывозить оборудование на следующей неделе. По частям. Ты… не лезь туда, хорошо?
— Хорошо.
Он помолчал.
— И ещё… Насчёт Анны.
Моё сердце снова застучало.
— Что насчёт неё?
— Она… не просто поставщик. У нас был роман. Непродолжительный. Всё кончено.
Я смотрела на него, и меня охватило странное чувство. Не ревность. Даже не обида. Пустота. Как будто он признался в чём-то, что уже давно не имело значения.
— Понятно.
— Я больше не хочу рисковать семьёй, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, казалось бы, усталость. — Давай начнём всё заново. Я постараюсь.
Это была его третья волна. После отрицания, после атаки — торг. Классика. Но в этот раз это звучало убедительнее. Может, потому что я увидела его страх в подвале. Может, потому что он действительно испугался разоблачения.
— Хорошо, — снова сказала я. — Давай попробуем.
Он протянул руку, коснулся моей. Его пальцы были холодными. Я не отдернула руку.
И в этот момент я поняла, что уже не верю ни одному его слову. Ни про сворачивание дела, ни про Анну, ни про новый старт. Это был спектакль. И я должна играть в нём свою роль до конца.
На следующее утро я, пока он был в душе, пробралась в подвал. Быстро, на телефон, сфотографировала принтер, химикаты, платы. Залезла в ящик стола — там лежали пачки напечатанных пластиковых деталей, странной формы, и блокнот с какими-то формулами и номерами. Я сфотографировала и их. Потом так же тихо ушла.
Теперь у меня были доказательства.
Прошла ещё неделя. Алексей действительно начал вывозить что-то из подвала по ночам. Я слышала, как скрипит дверь, как он что-то грузит в багажник. Он говорил, что это на свалку. Я молчала.
Мой план обретал форму. Я нашла квартиру. Скромную, на первом этаже в старом доме, но в пешей доступности от школы. Хозяйка, пожилая женщина, согласилась сдать без договора, за наличные. Я внесла задаток — тридцать тысяч. Переезд назначила на конец месяца, когда Алексей уедет в командировку на три дня.
Я поговорила с Артёмом. Осторожно. Сказала, что мы с папой, возможно, будем жить отдельно какое-то время. Что это не его вина. Что я всегда буду с ним. Он плакал. Спрашивал, почему. Я не могла рассказать правду. Говорила, что взрослые иногда так делают, чтобы не ссориться.
И вот, за два дня до отъезда Алексея, случилось то, что сломало все мои планы.
Он позвонил мне с работы в три часа дня. Голос его был странным — сдавленным, отстранённым.
— Катя. Попал в аварию. Несерьёзно. Но в больницу забрали. Скорая везёт в четвёртую горбольницу.
У меня похолодели руки.
— Что случилось? Ты как?
— Ушиб. Сотрясение, наверное. Приезжай, пожалуйста.
Он сказал «пожалуйста». Впервые за много лет.
Я бросила всё, вызвала такси, помчалась в больницу. По дороге звонила Ирине, та сказала, что подъедет позже, заберёт Артёма из школы, если что.
В приёмном отделении мне сказали, что он уже в травматологии. Я нашла его в палате на четверых. Он лежал на койке у окна, лицо бледное, на лбу — ссадина, одна рука в гипсе. Увидев меня, он слабо улыбнулся.
— Живой.
— Что случилось?
— На перекрёстке. Я не заметил, как зелёный сменился на жёлтый. Врезался в бордюр, перевернулся.
Он говорил медленно, словно через силу. Врач, молодой парень в зелёном халате, отозвал меня в сторону.
— У вашего мужа сотрясение мозга средней тяжести. Перелом лучевой кости. И… есть некоторые нюансы. Неврологические. Он иногда путает слова, не сразу вспоминает имена. Это может пройти, а может… Надо наблюдать.
— Наблюдать? Как долго?
— Неделю точно он у нас пробудет. Потом, возможно, понадобится реабилитация. Вы готовы к тому, что он… может быть не совсем таким, как раньше?
Я посмотрела на Алексея. Он лежал, уставившись в потолок, и его лицо было беззащитным, детским. Таким я его не видела никогда.
— Готовы, — тихо сказала я.
В тот вечер я забрала Артёма от Ирины, объяснила, что папа попал в аварию, но всё будет хорошо. Вернулись домой. Пустой, тихий дом. Я накормила сына, уложила его. Сама села на кухне, положила голову на стол.
Все мои планы рухнули в одно мгновение. Уезжать теперь? Бросать его в больнице с сотрясением и переломом? Даже если он тиран, даже если преступник… Он беспомощен. И он — отец моего ребёнка.
Но и оставаться… Знать, что подвал, возможно, ещё не очищен. Что его «партнёры» могут объявиться. Что его память может не вернуться, и я останусь привязанной к нему навсегда.
Я плакала. От злости, от жалости, от усталости.
На следующий день я поехала к нему с вещами. Он выглядел лучше, но был странно тихим. Не приказывал, не критиковал. Просил воды. Говорил «спасибо». Однажды, когда я поправляла ему подушку, он взял мою руку и сказал:
— Прости.
— Что?
— За всё. Я, кажется, был не прав во многом.
Я выдернула руку.
— Не думай об этом сейчас. Выздоравливай.
Я видела, как он пытается что-то вспомнить. Лицо его напрягалось, глаза бегали. Потом он сдавался, откидывался на подушку, закрывал глаза.
Вечером, когда я собиралась уходить, в палату вошла Анна. В руках у неё был букет и коробка конфет. Увидев меня, она смутилась, но быстро взяла себя в руки.
— Катя! Как он?
— Идёт на поправку.
Она подошла к койке, положила букет на тумбочку. Алексей открыл глаза, посмотрел на неё без узнавания.
— Здравствуйте, — сказал он вежливо.
— Лёш, это я, Аня.
Он поморщился, пытаясь сосредоточиться.
— Аня… Извините, голова…
Она повернулась ко мне, в её глазах читался страх — не за него, а за что-то другое.
— Катя, нам нужно поговорить. На улице.
Мы вышли в коридор. Она закурила прямо у окна, хотя это было запрещено.
— Он… он многое помнит?
— Нет. Врачи говорят, провалы в памяти могут быть.
— И… про бизнес? Про склад?
Я посмотрела на неё прямо.
— Вы его партнёр по бизнесу?
Она затянулась, выдохнула дым.
— Я… получатель денег. Мой муж — охранник на том складе. Вернее, должен был охранять. Алексей платил нам за то, что мы числимся арендаторами и владельцами ИП. Чтобы следы терялись.
— А что за детали он производил?
Она пожала плечами.
— Не знаю. И не хочу знать. Мне нужны были деньги. У мужа кредиты. А теперь… если он всё забыл, как быть с деньгами? Последний платёж не пришёл.
Так вот в чём дело. Не переживает за него. Переживает за свой доход.
— Он не помнит, — сказала я твёрдо. — И, возможно, никогда не вспомнит. И бизнес этот свёрнут. Ищите другой заработок.
Она смерила меня взглядом, полным ненависти.
— Ты рада, да? Что он таким стал. Теперь ты вся во власти.
Она бросила окурок, развернулась и ушла. Я смотрела ей вслед, и меня переполняло странное чувство. Не торжество. Облегчение? Нет. Пустота.
Алексей провёл в больнице десять дней. Провалы в памяти сохранялись. Он помнил меня, Артёма, свою мать, работу. Но детали последних месяцев — туман. Он не помнил Анну. Не помнил подвал. Когда я осторожно спросила про склад, он нахмурился:
— Какой склад? У нас на фирме свой склад.
Врачи говорили, что память может вернуться постепенно, а может и нет. Невролог назначил таблетки, физиотерапию, покой.
Я забрала его домой. Галина Петровна хотела забрать его к себе, но он сказал: «Нет, я домой». И посмотрел на меня: «С Катей».
Первые дни были самыми странными в моей жизни. Он был послушным, мягким, почти беспомощным. Я кормила его, помогала одеваться, водила на процедуры. Он благодарил. Иногда ночью просыпался от кошмаров, кричал что-то невнятное. Я садилась рядом, держала его за руку, пока он не засыпал.
Артём сначала боялся отца. Потом привык к его тихости. Они даже начали играть в настольные игры, и Алексей проигрывал с улыбкой.
Как-то раз, через две недели после выписки, я сидела на кухне, заполняла больничный лист. Алексей вышел из комнаты, сел напротив.
— Катя, а что было… до аварии? Мы… мы ссорились?
Я отложила ручку.
— Почему ты спрашиваешь?
— Не знаю. Чувство какое-то. Как будто между нами стена. И ты… ты на меня смотришь иногда так, будто ждёшь, что я тебя ударю.
Меня передёрнуло.
— Ты никогда меня не бил.
— Но пугал?
Я промолчала.
— Пугал, — тихо сказал он. — Значит, я был… плохим мужем.
— Не всегда. В начале… было по-другому.
Он кивнул, смотрел в окно.
— Я хочу исправить. Но не помню, что именно. Помоги.
В его голосе не было ни фальши, ни манипуляции. Была искренняя растерянность. И в этот момент я поняла, что стою на распутье. У меня в руках все козыри: его беспамятство, мои доказательства, возможность уйти, получив всё, или даже сдать его. Отомстить за все годы страха.
Я встала, подошла к двери в подвал. Открыла её. Запах почти выветрился, но остался лёгкий шлейф химии.
— Там, внизу, — сказала я, не оборачиваясь, — был твой маленький секретный завод. Ты производил что-то нелегальное. И боялся, что я узнаю. Поэтому врал, закрывался, контролировал.
Я услышала, как за моей спиной заскрипел стул. Он подошёл, заглянул в тёмный провал.
— Я? — его голос дрогнул. — Зачем?
— Деньги. Большие деньги. Ты сказал, что это для семьи.
Он молчал. Потом спустился на две ступеньки, щёлкнул выключателем. Лампочка мигнула и загорелась. Он оглядел почти пустое помещение. Остался только стол да несколько коробок в углу.
— Я всё вывез, пока ты был в больнице, — сказала я. — Сдала в металлолом, химикаты утилизировала. От греха подальше.
Он повернулся ко мне. Его лицо было бледным.
— И… и что теперь? Ты сдашь меня?
Я посмотрела ему в глаза. В них не было страха перед полицией. Был страх потерять нас. Артёма. Меня. Или то, что от нас осталось.
— Нет, — сказала я. — Я не сдам. Потому что ты — отец моего сына. И потому что сейчас ты беззащитен. И, возможно, это шанс. Для тебя. Для нас. Начать с чистого листа. Но не здесь.
Он не понимал.
— Где?
— Мы продаём этот дом. Делим деньги. Ты снимаешь себе квартиру, я — себе. Мы оформляем развод. Но — цивилизованно. Ты платишь алименты на Артёма. И имеешь право видеть его тогда, когда он захочет. И я… я не пойду в полицию. Если ты не вернёшься к старому.
Он стоял, опершись о косяк, и смотрел на меня. Потом медленно кивнул.
— А если память вернётся?
— Тогда ты сам решишь, кто ты. Тот, кто строил завод в подвале и платил чужой жене. Или тот, кто получил второй шанс.
Он закрыл глаза.
— Хорошо. Я согласен.
На этом разговор закончился.
Всё произошло так, как я сказала. Дом продали быстро, по хорошей цене. Ипотеку погасили, остаток поделили пополам. Алексей нашёл себе однокомнатную квартиру недалеко от работы. Я с Артёмом переехали в ту самую съёмную квартиру на первом этаже.
Развод прошёл тихо, через загс, по обоюдному согласию. Он платит алименты — ровно четверть своей официальной зарплаты. Видится с Артёмом раз в две недели, ходит с ним в кино, в парк. Артём говорит, что папа стал другим. Спокойным. Слушает.
Память к Алексею возвращается отрывками. Он звонит иногда, спрашивает про какие-то детали прошлого. Я отвечаю честно. Про Анну он так и не вспомнил. Про подвал — тоже. Врачи говорят, что, возможно, это защитная реакция мозга — стереть самое травмирующее.
Я устроилась на новую работу в соседнем городе. Зарплата та же, но дорога отнимает два часа в день. Артём ходит в продлёнку. Тяжело. Денег в обрез. Но я сплю спокойно. И не вздрагиваю, когда за моей спиной скрипнет дверь.
Иногда, в особенно трудные дни, я думаю — а что, если я сделала неправильный выбор? Что, если надо было сдать его, забрать всё, начать жизнь с чистого листа, но с деньгами? Возможно.
Но однажды, месяца три назад, мы встретились у нотариуса, подписывали какие-то бумаги по старой страховке. После он предложил выпить кофе. Мы сидели в кафе, и он сказал:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что не сдала. За то, что дала шанс. Я… я иногда вижу сны. Страшные. Там я какой-то… монстр. И ты боишься меня. И Артём. И просыпаюсь в холодном поту. И думаю — а вдруг это не сон?
Я молчала.
— Я не хочу быть тем человеком из снов, — тихо сказал он. — Я не знаю, был ли я им. Но если был… я буду всю жизнь стараться заслужить ваше прощение. Даже если вы меня не простите.
Он заплатил за кофе и ушёл. Я смотрела ему вслед и думала, что жизнь — странная штука. Она не даёт нам красивого, справедливого возмездия. Она даёт возможность выбора. И иногда самый трудный выбор — не отомстить, а отпустить. Не уничтожить, а дать шанс стать другим.
Я не простила его. Не знаю, смогу ли. Но я перестала бояться. И, возможно, это и есть моя победа. Тихая, без фанфар. Но моя.
Мы живём. Отдельно. Иногда трудно, иногда одиноко. Но я больше не заглядываю в замочную скважину подвала. Потому что мой подвал теперь пуст. И дверь в него больше не закрывается на ключ.
