— Да это же позор, Борис. Самый настоящий, ничем не прикрытый позор. Что о нас подумают люди? Она же детдомовка. Ты только вдумайся в это слово. За ним же ни истории, ни корней, ни элементарного понимания того, как держать нож для рыбы. Одна голая... физиология.
Маргарита Николаевна стояла у панорамного окна своей гостиной, сжимая в руках фарфоровую чашку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Вид на засыпающий город, открывавшийся с тридцатого этажа элитного комплекса, обычно успокаивал её, подтверждая статус и незыблемость её мира. Но сегодня город казался враждебным. Грязным. Таким же, как та новость, которую принес её единственный сын.
— Мама, её зовут Алина, — голос Марка был тихим, но в нем звенела та самая сталь, которую Маргарита так ценила в муже, и которую теперь ненавидела в сыне. — И мне плевать на ножи для рыбы. Она — человек, который спас меня. Буквально. Когда я разбился на той трассе в Карелии, именно она тащила меня на себе два километра до ближайшей деревни. Не твои «люди», не бизнес-партнеры. Она.
— Благодарность можно выразить чеком, Марк. Или оплатой обучения. Да хоть квартирой в спальном районе! Но вводить её в наш дом? Делать её частью семьи Соколовских? — Маргарита резко обернулась. Её идеально уложенные волосы не дрогнули, а в глазах застыл лед. — Она — сорняк. А сорняки, как бы красиво они ни цвели, в конце концов душат благородные розы.
Марк не ответил. Он просто вышел из комнаты, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и невысказанного протеста.
Алина ждала его внизу, в маленьком кафе через дорогу. Она чувствовала себя крайне неуютно в этом районе, где даже воздух, казалось, стоил дороже, чем весь её гардероб. На ней было простое хлопковое платье и кеды, а на коленях лежала старая книга — её единственный способ спрятаться от косых взглядов официантов.
Когда Марк вошел, она сразу поняла: разговор был тяжелым.
— Она против? — спросила Алина, когда он сел напротив и накрыл её ладонь своей.
— Она... консервативна, — уклончиво ответил Марк. — Но это не имеет значения. Мы приглашены на ужин в субботу. Официально.
— Марк, может не надо? Я вижу, как ты мучаешься. Я не хочу быть причиной твоего разрыва с семьей.
— Ты не причина, Аля. Ты — моя жизнь. А они... они просто должны увидеть тебя моими глазами.
Алина промолчала. Она знала то, чего не понимал Марк: такие люди, как его мать, никогда не смотрят чужими глазами. У них есть свои — холодные, оценочные, ищущие изъяны. А изъянов в Алине было предостаточно. Шрам на плече от ожога в детдомовской столовой, привычка доедать всё до последней крошки и этот вечный, неистребимый страх, что завтра всё это исчезнет.
Суббота наступила слишком быстро.
Дом Соколовских встретил Алину тишиной и запахом лилий — цветов, которые она ненавидела за их «кладбищенскую» торжественность. Маргарита Николаевна вышла навстречу, облаченная в шелковое платье цвета слоновой кости. Она не протянула руки, лишь слегка кивнула, окидывая гостью взглядом, в котором Алина прочитала приговор: «Непригодна».
— Проходите в столовую, — голос хозяйки дома был патокой, за которой скрывался яд. — Ужин уже подан. Надеюсь, Алина, вы любите французскую кухню? Она требует... определенной подготовки.
Стол ломился от серебра и хрусталя. Отец Марка, Борис Владимирович, сидел во главе стола, изучая Алину с любопытством энтомолога, рассматривающего редкое насекомое.
— Итак, Алина, — начал Борис Владимирович, когда подали первое блюдо. — Расскажите о себе. Марк говорил, вы учитесь на ветеринара?
— Да, на последнем курсе, — Алина старалась, чтобы голос не дрожал. — Я хочу работать с крупными животными. На фермах или в заповедниках.
— Как... приземленно, — вставила Маргарита, едва прикоснувшись к вину. — А ваши родители? Кем они были? В архивах же должна быть хоть какая-то информация? Или там совсем... пусто?
В столовой повисла звенящая тишина. Марк напрягся, его пальцы сжали салфетку. Алина подняла глаза и прямо посмотрела на Маргариту Николаевну.
— Моя мать оставила меня в роддоме, — спокойно произнесла она. — О ней я знаю только то, что у неё был плохой почерк — она заполнила отказную с кучей ошибок. А отец... его в документах не было вовсе. Мои родители — это те, кто учил меня не сдаваться. Воспитатели, учителя и книги. У меня нет герба на кольце, но у меня есть чистая совесть.
— Совесть — это роскошь, которую могут себе позволить только те, кому нечего терять, — холодно парировала Маргарита. — Но в нашем кругу ценятся традиции. Мы годами выстраивали репутацию. И появление в семье человека с... таким бэкграундом, — она сделала паузу, смакуя слово, — это удар под дых.
— Мама, хватит! — Марк резко встал. — Мы пришли сюда не на допрос.
— Оставь, Марк, — Алина тоже поднялась. Она чувствовала, как внутри закипает не обида, а странная, холодная ярость. — Ваша мама права в одном: я действительно не из вашего круга. В моем кругу, если человек тонет, его спасают, а не спрашивают, какой марки у него спасательный жилет.
Она развернулась и пошла к выходу. Она не видела, как побелела Маргарита, и как Борис Владимирович впервые за вечер посмотрел на неё не как на насекомое, а как на равного противника.
— Алина, стой! — Марк догнал её уже на крыльце. — Куда ты? Я отвезу тебя.
— Не надо, Марк. Останься. Поговори с ними. Если ты сейчас уйдешь, это будет война, к которой ты не готов. А я... я привыкла ходить одна.
Она ушла в темноту аллеи, не оборачиваясь. Она знала, что это только начало. Маргарита Николаевна не из тех, кто просто высказывает недовольство. Она из тех, кто уничтожает препятствия.
А Алина только что стала самым большим препятствием на пути к «светлому будущему» её сына.
Пока Алина шла к метро, в доме Соколовских разгорался настоящий пожар.
— Ты видел это? Видел? — Маргарита металась по комнате. — Она дерзкая. Она опасная! Она не просто хочет его денег, она хочет разрушить всё, что мы создали.
— Рита, успокойся, — Борис Владимирович задумчиво вертел в руках бокал. — Девочка с характером. Это редкость в наши дни.
— Характер?! Это наглость нищеты! Я этого не допущу. Если Марк не видит, во что он вляпался, я помогу ему прозреть. Узнай всё о ней. Всё до мельчайших деталей. Каждая драка в детдоме, каждая плохая оценка. Мне нужен рычаг. И я его найду.
Маргарита Николаевна подошла к окну. Огни города больше не казались ей враждебными. Теперь она видела в них карту битвы. И в этой битве она не собиралась проигрывать какой-то «детдомовке».
Но она не знала, что у Алины есть тайна, которую та хранит даже от Марка. Тайна, которая может превратить этот изысканный стеклянный замок Соколовских в груду осколков.
Маргарита Николаевна верила в силу информации так же истово, как другие верят в Бога. Для неё мир делился на тех, кто владеет досье, и тех, кто становится его объектом. На следующее утро после скандального ужина в её кабинете, отделанном темным орехом, уже сидел человек с лицом настолько незаметным, что его можно было забыть через секунду после рукопожатия.
— Мне нужно всё, Глеб, — Маргарита не предлагала гостю кофе. — Каждое пятно на её биографии. Детский дом №4, куда она попала в три года. Имена учителей, врачей, даже соседей по койке. Выясни, откуда у неё этот шрам на плече. В таких историях всегда кроется либо криминал, либо постыдная небрежность.
Глеб кивнул, поправил очки и исчез так же тихо, как и появился. Маргарита подошла к зеркалу. Она видела в нем женщину, которая защищает свой род. Она не считала себя злой; она считала себя санитаром леса. Сорняки должны быть вырваны с корнем, пока они не задушили сад.
Алина сидела в лаборатории ветеринарной клиники, рассматривая под микроскопом мазок крови овчарки по кличке Гром. Работа была её единственным спасением от мыслей о Марке. После того вечера они созванивались, и Марк клялся, что всё уладит, что его мать просто «сложный человек». Но Алина знала: Маргарита не сложная. Она — монолитная.
Дверь лаборатории скрипнула. Алина вздрогнула, ожидая увидеть начальника, но на пороге стояла женщина в дорогом кашемировом пальто цвета мокрого асфальта. Сестра Бориса Владимировича, Елена. Она была мягче Маргариты, но в её глазах светилась та же фамильная холодность.
— Здравствуй, Алина, — Елена прошла внутрь, брезгливо огибая стеллажи с препаратами. — У тебя есть минута? Я пришла не ругаться. Напротив, я пришла предупредить.
Алина отстранилась от микроскопа, вытирая руки о белый халат.
— Предупредить о чем? Что ваша семья меня ненавидит? Это я уже поняла.
— Маргарита не просто тебя ненавидит. Она начала копать. И поверь, если она найдет хотя бы малейшую зацепку, она уничтожит тебя профессионально. Ты молодая, талантливая. Зачем тебе этот бой с ветряными мельницами? Марк — наследник огромной империи. Ему нужна жена-дипломат, а не... амазонка из приюта.
— Почему вы все думаете, что любовь — это вопрос резюме? — Алина горько усмехнулась. — Я не выбирала, где родиться. Но я выбираю, кого любить.
— Благородно, — Елена вздохнула. — Но глупо. Маргарита уже вышла на твоего бывшего директора детдома. Старик Сомов любит выпить, а за деньги он расскажет даже то, чего не было. Подумай об этом. Может, лучше исчезнуть сейчас, сохранив достоинство и, возможно, небольшую сумму на открытие собственной клиники?
Алина почувствовала, как к горлу подступает ком.
— Уходите, Елена Владимировна. Мое достоинство не продается. А клинику я открою сама. Своими руками.
Когда дверь за гостьей закрылась, Алина обессиленно опустилась на стул. Она знала, о чем может рассказать Сомов. Но это была не «грязь». Это была рана, которую она зашивала долгие годы без наркоза.
Тем временем Марк пытался воевать на другом фронте. В офисе «Соколовский Групп» воздух был наэлектризован.
— Отец, это касается только меня! — Марк бросил папку с отчетами на стол Бориса Владимировича. — Я не позволю матери нанимать ищеек. Это переходит все границы.
Борис Владимирович медленно поднял глаза от документов.
— Сын, твоя мать защищает интересы семьи. Мы сейчас на пороге слияния с «Норд-Траст». Любой скандал, любая тень на нашей репутации — это потеря миллионов. Ты выбрал девушку с «темным пятном» в графе происхождение. Это риск.
— Она не риск! Она — человек!
— В бизнесе люди — это активы или пассивы, — холодно отрезал отец. — Пока что твоя Алина — чистый пассив. Докажи обратное, или смирись с тем, что её будут изучать под лупой.
Вечером Марк приехал к Алине. Он застал её за сбором вещей в её крошечной съемной квартире на окраине.
— Ты что делаешь? — испугался он. — Куда ты собралась?
— Твоя семья начала охоту, Марк, — Алина не поднимала глаз. — Твоя тетя приходила ко мне. Они ищут то, чего нет, и найдут то, что захотят. Я не хочу, чтобы ты видел, как меня смешивают с грязью.
— Пусть только попробуют, — Марк обнял её со спины, прижимаясь лбом к её затылку. — Я не дам тебя в обиду. Слышишь? Мы уедем. На пару недель. У меня есть домик в горах, о котором мать не знает. Переждем там, пока страсти утихнут.
Алина хотела сказать «нет». Она хотела сказать, что от Маргариты Соколовской нельзя спрятаться в горах. Но тепло его рук было слишком заманчивым. Она сдалась.
Они уехали на рассвете. Маленькое шале, спрятанное среди вековых сосен, казалось раем. Три дня они были просто мужчиной и женщиной, без фамилий и банковских счетов. Они жгли камин, Алина лечила местную хромую собаку, а Марк впервые за долгое время не проверял биржевые сводки.
Но на четвертый день рай закончился.
Телефон Марка, который он обещал не включать, разразился серией уведомлений. Одно из них было от матери. Короткая ссылка на статью в желтом интернет-издании с заголовком: «Наследник империи Соколовских связался с дочерью убийцы?»
Марк почувствовал, как внутри всё заледенело. Он открыл статью. На фото была молодая Алина, а рядом — архивный снимок женщины с пустыми глазами. Текст гласил, что мать Алины не просто бросила её, а отбывала срок за непреднамеренное убийство собственного мужа — отца Алины.
— Что это? — голос Марка сорвался.
Алина, стоявшая у окна с чашкой чая, обернулась. Увидев его бледное лицо и телефон в руках, она всё поняла. Чашка выпала из её рук, разбившись на десятки осколков.
— Они нашли, — прошептала она. — Всё-таки нашли.
— Это правда? — Марк сделал шаг к ней. — Твоя мать... она убила твоего отца? Почему ты молчала?
— Потому что я сама узнала об этом только в восемнадцать лет! — выкрикнула Алина, и слезы хлынули из её глаз. — Сомов рассказал мне это в день выпуска, чтобы «сбить спесь». Мой отец был тираном, Марк. Он избивал её каждый день. В ту ночь он замахнулся на меня — мне было три года. Она толкнула его, он упал и ударился виском об угол стола. Это был несчастный случай! Но кому в этом городе нужна правда, если можно продать красивую историю об «убийце в семье»?
Марк смотрел на неё, и в его взгляде Алина увидела то, чего боялась больше всего — сомнение. Не ненависть, не злость, а именно сомнение. Он был продуктом своей среды, где репутация была важнее правды.
— Ты должна была сказать мне, — тихо произнес он.
— Чтобы ты посмотрел на меня так, как смотришь сейчас? — Алина вытерла слезы рукавом. — Твоя мать победила, Марк. Она не просто нашла грязь, она заставила тебя поверить, что эта грязь — я.
В этот момент дверь шале распахнулась. На пороге стояла Маргарита Николаевна. Она выглядела безупречно даже в дорожном костюме. За её спиной маячили двое охранников.
— Довольно этой драмы, — сказала она, проходя в комнату и игнорируя осколки на полу. — Марк, машина ждет. Адвокаты уже работают над тем, чтобы удалить этот вброс из сети, но ты должен немедленно вернуться и сделать официальное заявление о разрыве.
— Мама, как ты нас нашла? — Марк стоял между двумя женщинами, как между двумя огнями.
— В моей машине стоит трекер, дорогой. Я всегда знаю, где находится моё имущество. А теперь пойдем. Этой девушке здесь больше делать нечего.
Маргарита повернулась к Алине и чеканным шагом подошла вплотную.
— Ты думала, что спасение жизни дает тебе право на вход в наш мир? Милая, в нашем мире жизни покупаются и продаются. Твоя цена — ноль. Твоя мать сгнила в тюрьме, и ты закончишь так же, если не исчезнешь сейчас же.
Алина посмотрела на Марка. Она ждала, что он скажет «останься». Она ждала, что он возьмет её за руку. Но Марк опустил голову. Давление семьи, бизнеса и этого чудовищного заголовка в прессе раздавило его.
— Я... мне нужно всё обдумать, Аля, — выдавил он.
— Тебе не нужно ничего обдумывать, Марк, — Алина вдруг успокоилась. Боль стала такой острой, что превратилась в анестезию. — Ты уже всё решил. Уходи.
Когда рев моторов стих, Алина осталась одна в пустом доме. Она смотрела на осколки чашки и понимала: Маргарита Соколовская совершила одну большую ошибку. Она думала, что уничтожила Алину. Но она лишь освободила её. Теперь Алине нечего было терять, а человек, которому нечего терять — это самый опасный противник.
Алина достала из сумки старый, потрепанный конверт, который хранила годами. В нем лежало письмо от матери, написанное за неделю до смерти в тюремной больнице. Там было имя. Имя человека, который был настоящим виновником той трагедии. И это имя заставило бы Маргариту Николаевну содрогнуться, если бы она знала, чью кровь на самом деле носит в своих жилах «детдомовка».
Холод высокогорного шале пробирал до костей, но Алина не зажигала камин. Она сидела на полу, окруженная тишиной, которая казалась тяжелее гранитной плиты. В руках она сжимала тот самый конверт. Письмо матери было коротким, написанным на дешевой тетрадной бумаге, пожелтевшей от времени и влаги.
«Алечка, доченька. Прости меня. Я взяла на себя вину твоего отца не потому, что любила его. А потому, что человек, который на самом деле толкнул его в ту ночь, обещал, что ты никогда ни в чем не будешь нуждаться. Он обещал тебе лучшую жизнь, элитные школы, семью… Он солгал мне. Он просто хотел убрать свидетеля своего присутствия в нашем доме. Ищи того, кто оплатил мой приговор. Ищи того, чьи инициалы стоят на старых счетах нашего дома в Сокольниках — Б.В.С.»
Алина закрыла глаза. Б.В.С. Борис Владимирович Соколовский.
Картина сложилась с пугающей четкостью. Мать Алины работала горничной в одном из загородных домов, которые тогда только начинал скупать молодой и амбициозный Борис. Случайный роман, нежелательная беременность, пьяный муж, ворвавшийся в дом в поисках денег, и... роковая стычка. Борис не хотел скандала, который разрушил бы его намечающийся брак с Маргаритой, дочерью влиятельного чиновника. Он купил молчание женщины, отправив её за решетку, а ребенка — в «систему», предварительно подкупив директора детдома Сомова, чтобы тот стер все следы.
— Так вот почему ты так смотрел на меня, «папа», — прошептала Алина в пустоту. — Ты видел во мне не насекомое. Ты видел свой самый страшный грех.
Прошла неделя. Москва жила своей суетливой жизнью, не замечая драмы, разыгравшейся за закрытыми дверями особняка Соколовских. Марк не звонил. В прессе, благодаря усилиям Маргариты, тема «дочери убийцы» быстро заглохла, сменившись новостями о предстоящем слиянии корпораций.
Маргарита Николаевна праздновала победу. Она сидела в своем кабинете, просматривая эскизы для предстоящего благотворительного бала.
— Глеб, — позвала она, когда помощник вошел в комнату. — Где сейчас эта девчонка? Надеюсь, она покинула город?
— Нет, Маргарита Николаевна. Она... она здесь. И, честно говоря, её поведение странное. Она сняла номер в очень дорогом отеле. Непонятно, на какие средства. И она запрашивала архивные документы по объекту в Сокольниках за девяносто восьмой год.
Маргарита нахмурилась. Карандаш в её руке замер.
— В Сокольниках? Зачем ей это?
— Не знаю. Но Борис Владимирович очень нервничает. Он запретил мне докладывать вам об этом, но я счел нужным...
Дверь кабинета распахнулась без стука. Вошел Марк. Он выглядел ужасно: осунувшееся лицо, небритые щеки, пустой взгляд.
— Мама, нам нужно поговорить. Без свидетелей.
Глеб мгновенно испарился. Марк бросил на стол матери планшет. На экране была запись с камеры наблюдения в кафе. На ней Алина сидела за столом, а напротив неё — Борис Владимирович. Они не ругались. Борис выглядел раздавленным, он что-то быстро писал на листке бумаги и протягивал ей.
— Что это значит, Марк? — голос Маргариты стал острым, как бритва.
— Это значит, что отец ведет за твоей спиной переговоры с Алиной. Я нашел в его почте переписку с Сомовым. Мама... ты всегда говорила, что мы — образец чистоты. Но отец годами платил за молчание о том, что произошло в Сокольниках двадцать лет назад.
— Какая чушь! — Маргарита вскочила. — Твой отец — порядочный человек!
— Порядочный человек не отправляет женщину в тюрьму вместо себя! — закричал Марк. — Алина — не просто «детдомовка». Она... она может быть моей сестрой по отцу. Или, как минимум, живым доказательством того, что наше благополучие построено на костях.
Маргарита Николаевна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Весь её мир, её стеклянный замок, который она так тщательно полировала, начал давать трещины.
Алина ждала их в том же ресторане, где прошел их первый ужасный ужин. Только на этот раз она не была в кедах. На ней был строгий черный костюм, волосы убраны в идеальный пучок, а на губах — помада цвета запекшейся крови. Она больше не была жертвой.
Когда за стол сели все трое — Маргарита, Борис и Марк — в воздухе можно было резать напряжение ножом.
— Вы пришли в полном составе, — спокойно заметила Алина. — Как мило. Традиции семьи превыше всего, верно, Маргарита Николаевна?
— Сколько ты хочешь? — Маргарита даже не открыла меню. — Назови цифру, и исчезни. Навсегда. Никаких интервью, никаких тестов ДНК. Ты просто испаришься.
— Мама, замолчи! — Марк ударил ладонью по столу. — Ты до сих пор не поняла? Дело не в деньгах.
Алина посмотрела на Бориса Владимировича. Тот сидел, опустив голову, не смея поднять глаз на девушку, которая была так похожа на ту молодую горничную из его прошлого.
— Мне не нужны ваши деньги, — Алина достала из сумки диктофон и положил его на скатерть. — Здесь запись нашего разговора с Борисом Владимировичем три дня назад. Его полное признание. В том, как он подкупил следствие. В том, как он уничтожил жизнь моей матери.
— Ты не посмеешь, — прошипела Маргарита. — Это уничтожит компанию. Это уничтожит Марка!
— А моя мать? — голос Алины сорвался на шепот, полный ярости. — Её жизнь уже уничтожена. Она умерла в казенной палате, зная, что её дочь растет в аду, который оплатил «благородный» господин Соколовский. Вы говорили, что я сорняк? Что ж... сорняки очень живучи. Они прорастают сквозь самый дорогой мрамор.
— Алина, — Марк протянул руку, пытаясь коснуться её ладони, но она отдернула её.
— Поздно, Марк. В том шале, когда ты промолчал... именно тогда ты выбрал сторону. Ты выбрал фамилию, а не правду. Теперь живи с этим.
Алина встала.
— У вас есть двадцать четыре часа. Борис Владимирович, вы сделаете чистосердечное признание в прокуратуре. Я не требую тюрьмы — срок давности всё равно вышел. Я требую публичного признания и полной реабилитации имени моей матери. Если завтра к вечеру этого не произойдет, запись окажется во всех СМИ. Вместе с документами, которые я нашла в архивах.
Она пошла к выходу, и на этот раз никто не посмел её останавливать. Маргарита Николаевна смотрела ей в спину с выражением ужаса. Она поняла, что эта «детдомовка» только что сделала то, чего не удавалось ни одному бизнес-конкуренту: она лишила Соколовских их главного оружия — их безупречности.
Ночь в доме Соколовских была длиннее полярной. Борис и Маргарита заперлись в кабинете. Крики сменялись гробовой тишиной. Марк сидел в баре, заливая горе виски, понимая, что его жизнь никогда не будет прежней. Он любил Алину, но теперь эта любовь была отравлена правдой. Как можно обнимать женщину, чью семью разрушил твой отец?
Под утро Маргарита вышла из кабинета. Она выглядела постаревшей на десять лет.
— Борис поедет в прокуратуру, — сказала она сыну. — Мы потеряем акции. Мы потеряем репутацию. Мы потеряем всё. Ты доволен?
— Нет, мама, — Марк поставил стакан. — Я просто впервые за долгое время чувствую, что мы наконец-то перестали врать.
На следующий день Алина стояла у могилы матери. Рядом не было никого. Она положила на холодную землю букет белых лилий — тех самых цветов, которые раньше ненавидела. Теперь они казались ей символом очищения.
Её телефон завибрировал. Сообщение от Марка: «Он всё сделал. Прости нас, если сможешь. Я уезжаю из страны на неопределенный срок. Я не могу на тебя смотреть и не чувствовать вины».
Алина удалила сообщение, не дочитав. Она знала, что мелодрамы не всегда заканчиваются свадьбой. Иногда они заканчиваются просто тишиной.
Она развернулась и пошла к выходу с кладбища. В её кармане лежал контракт на работу в международном фонде защиты животных в Африке. Она начинала новую жизнь. Без шрамов прошлого, без золотых клеток и без людей, для которых «нож для рыбы» был важнее человеческой души.
Она не знала, что в этот момент за ней, из тонированного автомобиля, наблюдает человек. Тот самый Глеб, помощник Маргариты. Он поднес телефон к уху:
— Она уходит. План «Б» в силе?
Голос Маргариты в трубке был ледяным:
— Нет. Пусть идет. Она думает, что победила. Но она не учла одного: Соколовские никогда не проигрывают до конца. Мы просто меняем правила игры.
Аэропорт жил в своем привычном ритме: механические голоса дикторов, шуршание чемоданов и вечный запах кофе. Алина сидела в зале ожидания, глядя на табло. Рейс на Найроби горел зеленым. У неё за плечами был только один рюкзак. Всё имущество, купленное в «прошлой» жизни, она оставила в той съемной квартире, даже не забрав залог. Ей хотелось стерильной чистоты.
Она чувствовала себя пустой, но это была не та пустота, что предшествует обмороку, а та, что бывает после лесного пожара — когда земля выжжена, но именно на этом пепле скоро взойдет самая густая трава.
— Далеко собралась, сестренка? — голос раздался так неожиданно, что Алина вздрогнула.
Рядом, на соседнее кресло, опустился Марк. Он не выглядел как наследник империи. Помятая куртка, заросший подбородок, глаза, красные от бессонницы. В руках он держал такой же потертый рюкзак.
— Марк? — Алина нахмурилась. — Я же просила не искать меня. И не называй меня так. Мы еще не знаем результатов теста, и я не уверена, что хочу их знать.
— Я и не искал, — он горько усмехнулся. — Я просто улетаю. Тем же рейсом. Только я лечу в волонтерский лагерь в Эфиопии. Мать лишила меня доступа ко всем счетам, как только я отказался подписывать заявление против отца. Теперь я официально такой же нищий, как и ты... была когда-то.
Алина смотрела на него, и в груди что-то болезненно кольнуло. Она видела в нем того самого парня из карельских лесов, которого она тащила на себе. Без лоска, без влияния Маргариты. Просто человек.
— Ты серьезно? Ты бросил всё?
— Нет, Аля. Я просто наконец-то всё обрел. Свою фамилию я оставил в кабинете адвоката. Теперь я просто Марк. Без «Соколовского».
Они сидели молча несколько минут. Тишина между ними больше не была отравленной. Это была тишина двух людей, которые пережили кораблекрушение и теперь грелись у одного костра.
В это же время в особняке Соколовских царила атмосфера погребения. Но хоронили не человека, а репутацию. Маргарита Николаевна сидела за массивным столом, перед ней лежали свежие газеты. Признание Бориса Владимировича вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Акции компании рухнули на 40%. Инвесторы требовали объяснений.
Борис сидел напротив, в тени. Он казался уменьшившимся в размерах.
— Ты совершил ошибку, Боря, — тихо сказала Маргарита. — Ты должен был просто заставить её замолчать. Навсегда.
— Я не смог, Рита, — его голос был сухим шелестом. — Когда она посмотрела на меня... у неё глаза матери. Ты не понимаешь. Я двадцать лет просыпался в холодном поту. Я заслужил этот позор.
Маргарита резко поднялась. Её лицо, всегда безупречное, превратилось в маску из застывшего гипса.
— Ты заслужил, а я — нет. Мой сын в бегах, мой муж — преступник, мой дом — мишень для папарацци. Но если ты думаешь, что это конец...
Она нажала кнопку селектора.
— Глеб, заходи.
Помощник вошел в кабинет. На его лице не было и тени сочувствия, только готовность исполнять.
— Глеб, план «Б» отменяется. Мы пойдем другим путем. Алина думает, что она нас уничтожила? Нет. Она дала нам повод для грандиозного ребрендинга. Мы создаем фонд имени её матери. «Фонд Марии — помощь несправедливо осужденным женщинам». Мы вложим туда остатки ликвидности. Мы сделаем Алину символом нашего «исправления».
Борис Владимирович поднял голову, пораженный цинизмом жены.
— Ты хочешь использовать её имя для спасения бизнеса? После всего, что мы сделали?
— Я хочу спасти то, что принадлежит мне по праву, — отрезала Маргарита. — Люди любят истории искупления. Мы дадим им эту историю. А Алина... она далеко. Она в Африке. Пусть лечит своих слонов. Она нам больше не опасна. Напротив, её отсутствие — наш главный актив. Мы сделаем её святой великомученицей, которая «вдохновила» нас на перемены.
Глеб кивнул, записывая указания. Маргарита Николаевна подошла к окну и посмотрела на город. Она снова была в строю. Она не умела любить, но она умела выживать.
Кения встретила Алину и Марка оглушительным зноем и запахом раскаленной земли. Жизнь в лагере была бесконечно далека от московских ресторанов. Здесь не было фарфора и хрусталя — только железные кружки и пыль, которая забивалась в поры.
Прошло три месяца.
Алина стояла у вольера с молодым львенком, у которого была повреждена лапа. Она была сосредоточена, её движения были точными и уверенными. Марк помогал ей, придерживая животное. Они работали в тандеме, понимая друг друга без слов.
Вечером, когда солнце огромным оранжевым диском опускалось за горизонт, они сидели на веранде своего общего деревянного домика.
— Знаешь, — Марк вертел в руках письмо, которое пришло с дипломатической почтой. — Мать всё-таки сделала это. Она открыла фонд. Твое имя и имя твоей матери теперь на всех баннерах в Москве.
Алина взяла письмо, пробежала глазами по глянцевому буклету, где Маргарита Николаевна с печальным, но благородным лицом открывала реабилитационный центр.
— Она не меняется, — Алина спокойно отложила буклет. — Она даже правду умудрилась превратить в товар.
— Тебя это злит? — спросил Марк, внимательно глядя на неё.
— Раньше бы разозлило. А сейчас... — Алина посмотрела на свои руки, покрытые мелкими царапинами и загаром. — Сейчас мне всё равно. Она строит замки из песка и лжи, а я строю настоящую жизнь. Пусть делают, что хотят. Моя мама реабилитирована. Люди узнали правду. А то, как Маргарита пытается это «продать» — это её личный ад. Ей с этим жить.
Марк подошел к ней и обнял за плечи.
— Значит, мы не вернемся?
— Никогда, — Алина прислонилась головой к его плечу. — Здесь нет «людей», о которых так пеклась твоя мать. Здесь только мы, солнце и те, кому действительно нужна помощь.
В этот момент её телефон, который она включала раз в неделю, пискнул. Пришло сообщение от неизвестного номера. Алина открыла его. Внутри была фотография документа — официальный результат теста ДНК, который она всё-таки сдала перед отъездом, сама того не зная (Глеб подкупил медсестру в клинике, где она работала).
Алина замерла. Марк заглянул через плечо.
На экране светились цифры: «Вероятность родства: 0%».
Алина почувствовала, как по телу разливается невероятная легкость. Она не была сестрой Марка. Борис Владимирович ошибся. Или его любовница обманула его когда-то. Или... это был последний подарок судьбы.
— Значит... — Марк затаил дыхание.
— Значит, у этой истории может быть совсем другой финал, — прошептала Алина.
Она посмотрела на него — не на наследника, не на брата, а на мужчину, который пошел за ней на край света. Марк медленно наклонился и поцеловал её. В этом поцелуе не было горечи прошлого. Была только надежда.
А далеко в Москве, в своем роскошном и пустом кабинете, Маргарита Николаевна Соколовская смотрела на точно такой же документ. Она знала правду уже месяц. Она знала, что Алина — не дочь Бориса. Но она никогда не скажет об этом сыну. Потому что пока они там, в своей Африке, считая себя «изгоями с общей кровью», они не претендуют на её империю.
Она аккуратно поднесла лист к пламени зажигалки. Бумага вспыхнула, превращаясь в серый пепел.
— Позор смывается не правдой, — прошептала она, глядя, как догорает последняя улика. — Позор смывается забвением.
Она не понимала, что проиграла окончательно. Ведь в ту самую минуту, когда она сжигала бумагу, Алина и Марк в тысячах километров от неё были по-настоящему свободны. А свобода — это то, что Маргарита Николаевна не могла ни купить, ни продать, ни даже понять.
Мелодрама закончилась. Началась жизнь.
