Утро началось с сообщения. Не с того, что будильник прозвенел в семь, как всегда. И не с того, что Роман, повернувшись ко мне спиной, потянулся за сигаретой на тумбочке. Нет. Сообщение пришло на телефон, который лежал в кухне, на подзарядке. Я услышала короткий, отрывистый звук, пока намазывала масло на хлеб для сына. Звук, который потом перевернул всё.
Запах кофе, горький и будничный, висел в воздухе. Я поставила чашку перед Романом. Он даже не кивнул. Уткнулся в экран своего телефона, скривив губы в усмешке. Какая-то картинка. Мем, наверное. Или сообщение. От кого-то, кто смешнее и интереснее, чем я.
Сын, Витя, ковырял ложкой в тарелке с кашей.
— Не хочу, — пробурчал он.
— Витек, надо, — автоматически ответила я, глядя в окно. За окном — серая стена соседнего дома, наш двор-колодец. Пятнадцать лет из этого окна. Пятнадцать лет этих завтраков.
— Ладно уж, — вздохнул Роман, откладывая телефон. — Сегодня, Тань, родня вечером подъедет. Мама, Серёга с семьёй. Стол, значит, сделать. Нормальный. Не как в прошлый раз.
Он не уточнил, что было «не так» в прошлый раз. И не надо. Я помнила. Салат «Оливье» оказался, по мнению свекрови, недостаточно солёным, а мясо в горячем — пересушенным. Обсуждение длилось полчаса. При мне.
Я кивнула.
— Хорошо. Я с работы раньше вырвусь. Заеду на рынок.
— Угу, — он уже снова погрузился в экран. — И вина купи. Красного. Сухого. Не ту кислятину, как тогда.
Вино «как тогда» было ровно тем, что он сам попросил купить месяц назад. Но я промолчала. Помолчала. Это было моё главное умение за эти пятнадцать лет. Молчать, когда хочется кричать. Кивать, когда хочется швырнуть эту чашку с его проклятым кофе в стену.
Два часа спустя я сидела за своим рабочим столом в бухгалтерии. Передо мной горел экран монитора, уставленный цифрами и таблицами. Отчёт по командировочным расходам за квартал. Цифры были чёткими, логичными, послушными. В отличие от жизни.
Сообщение пришло в десять утра. Опять этот звук. Я вздрогнула, хотя ждала его. Вчера вечером, после того как Роман заснул, храпя в подушку, я отправила один-единственный запрос. На старый, давно не использованный электронный ящик. Ящик, который не была уверена, что кто-то ещё проверяет.
Отправила и забыла. Вернее, попыталась забыть. А оно пришло. Ответ.
В письме не было приветствия. Только цифры. Номера счетов. Даты транзакций. Суммы. Небольшие, но регулярные. И конечный баланс на одном из них. Цифра, от которой у меня перехватило дыхание. Сумма, которой хватило бы на первоначальный взнос за неплохую однокомнатную квартиру на окраине. Или на год жизни с Витей в съёмной, если очень экономно.
Счёт был на Романа. Но не на наш совместный, куда падала его зарплата и откуда я оплачивала коммуналку, продукты и кружки для Вити. На другой. О котором я не знала.
Знаете, что самое удивительное? Не злость. Не боль. А странное, леденящее спокойствие. Как будто кусок пазла, который ты безуспешно пытался впихнуть не на своё место, наконец с тихим щелчком встал, куда следует. И картина стала чёткой, ясной и абсолютно чудовищной.
Я распечатала письмо. Аккуратно сложила листок вчетверо и убрала в самый дальний картин сумки. Под пачку салфеток и старую помаду. Потом подняла глаза на экран и продолжила сводить баланс. Мои пальцы не дрожали. Внутри была тишина. Та самая, что наступает после долгой бури.
В перерыве позвонила свекровь, Лидия Петровна.
— Таня, ты там не забудь, про сыр я тебе говорила. Дор блю брать, понимаешь? Не тот дешёвый с плесенью. И оливки. Без косточек. Марина терпеть не может косточки.
Марина — жена его брата Сергея, моей золовки. Женщина, которая при мне как-то обронила, что «дети в неполных семьях — это всегда несчастные дети».
— Хорошо, Лидия Петровна, — сказала я своим обычным, ровным голосом. — Дор блю и оливки без косточек.
— И смотри, к семи быть готово. Рома не любит, когда его ждут.
Рома не любит. Рома предпочитает. Рома считает. Пятнадцать лет моя жизнь была подстроена под эти «не любит», «предпочитает» и «считает». А я, Татьяна, сорока двух лет, главный бухгалтер небольшой фирмы, научилась прятать свои «люблю», «хочу» и «считаю я» так глубоко, что сама порой забывала, где они.
Я отпросилась с работы на час раньше. По дороге на рынок заехала в цветочный киоск. Купила три гвоздики. Простых, дешёвых. Поставила их в узкую вазочку посреди кухонного стола, который уже был застелен новой скатертью. Белой. Безупречно белой и страшно маркой. Рома как-то сказал, что белый цвет — признак достатка и чистоты. С тех пор у меня были белые скатерти, белые полотенца в гостевой ванной, белые занавески.
Гвоздики были ярко-красными. Как капля крови на снегу.
К семи всё было готово. Стол ломился. Здесь был и «правильный» оливье, и мясо по-французски (которое, как я проверила по термометру, было идеальной степени прожарки), и сыр дор блю, и оливки без косточек, и то самое вино. Я стояла на кухне в новом платье. Светло-сером, строгом. Рома сказал, что оно меня «строжит». Я нанесла чуть больше тонального крема, чем обычно. Под глазами были синяки. Не от ударов. От бессонных ночей, от тихого, постоянного напряжения, которое стало фоном жизни.
Первыми приехали Лидия Петровна и свёкор, Николай Иванович. Он молча промычал что-то, пожимая мне холодную, влажную руку, и прошёл в гостиную, к телевизору. Лидия Петровна с ходу направилась к столу.
— Ой, и правда, дор блю купила. Молодец, — сказала она, но в её голосе не было одобрения. Была констатация факта. Как будто я выполнила не сверхзадачу, а обязательный минимум. — А селёдочку под шубой почему не сделала? Коля любит.
— Вы не просили, — тихо сказала я.
— Надо было догадаться, — вздохнула она и пошла осматривать квартиру. Проверять пыль на полках, заглядывать в уголки.
Потом пришла Марина с Сергеем и их двумя дочками-погодками. Девочки, нарядные, с бантами, сразу побежали в комнату к Вите. Сергей, похожий на Романа, но более рыхлый и добродушный, хлопнул брата по плечу.
— Ну что, братан, принимай гостей! — и протянул мне бутылку коньяка. — Это тебе, Тань. Спасибо за хлопоты.
— Не за что, — улыбнулась я, принимая бутылку. Моя улыбка была привычной маской, которая приросла к лицу.
Рома нервно поглядывал на часы. Он был в хорошем настроении, шутил, разливал вино. Но в его глазах читалось напряжение. Как будто он ждал не этого ужина, а чего-то другого. Чего-то важного.
Мы сели за стол. Тосты, звон бокалов, разговоры. В основном говорили Лидия Петровна и Марина. Обсуждали подругу Марины, которая развелась и теперь, по их мнению, «пускается во все тяжкие». О новых ценах на бензин. О том, как плохо учат в школе у Вити. Я молча подкладывала салаты, доливала вино, улыбалась. Витя, сидевший рядом, ковырял вилкой в тарелке. Он скучал. Ему было тринадцать, и всё это — взрослые разговоры, натянутые улыбки — было ему глубоко неинтересно.
И вот в этот момент, когда я потянулась через стол, чтобы забрать у Николая Ивановича пустую тарелку, Рома вдруг громко, на всю комнату, сказал:
— Татьяна, ты что, не видишь? У отца ещё суп недоеден. Сиди на месте.
Я замерла, рука в воздухе. Все замолчали. Даже девочки перестали хихикать.
— Я… я думала, он закончил, — тихо проговорила я.
— Не думай. Сиди ровно и не лезь, — его голос был резким, металлическим. Он смотрел на меня не как на жену, а как на непонятливого подчинённого. — Вечно ты лезешь не в своё дело. Всё портишь.
В комнате повисла неловкая пауза. Лидия Петровна смотрела на сына с одобрением. Мол, правильно, воспитывает. Марина прикрыла рот рукой, но в её глазах плескалось злорадство. Сергей потупился в свою тарелку. Николай Иванович что-то пробормотал про суп.
И тогда Роман, будто желая поставить жирную точку, смахнул со стола свою бумажную салфетку. Не уронил. Именно смахнул. Резким движением руки, точно метя в меня. Салфетка, смятая в комок, ударила меня в грудь и упала на колени.
— И убери свою рожу, — добавил он сквозь зубы, но достаточно громко, чтобы все услышали. — На всех смотреть противно.
Время остановилось.
Я почувствовала, как по щекам разливается жар. Не от стыда. От ярости. Тихой, глухой, копившейся годами. Я медленно, очень медленно подняла глаза и посмотрела на него. Не отводила взгляд. Видела, как в его глазах промелькнуло сначала недоумение, потом раздражение. Он привык, что я опускаю глаза. Что молча сношу. Что извиняюсь, даже когда права.
Я не опустила глаза. Я смотрела. И видела уже не мужа, а чужого, озлобленного мужчину за столом в моём доме.
— Что уставилась? — фыркнул он, отводя взгляд первым. — Ну извини, что правду говорю. Все же видят.
И тут произошло то, чего не ожидал никто. Даже я.
Маленькая, всегда тихая и застенчивая дочка Марины, семилетняя Лиза, вдруг тоненьким голоском сказала:
— Дядя Рома, это некрасиво. Мама говорит, в людей салфетками не кидаются.
Наступила гробовая тишина. Марина покраснела, как рак, и шикнула на дочь. Но было поздно. Фраза повисла в воздухе, звонкая и чистая, как колокольчик.
Роман окаменел. Его лицо исказила гримаса бешенства. Но он не мог наорать на ребёнка. Не при всех. Он тяжело дышал, сжимая в кулаке свою вилку.
А я… Я почувствовала, как та ледяная тишина внутри меня наполняется чем-то твёрдым и непоколебимым. Я медленно встала. Отодвинула стул. Подняла ту самую салфетку с колен. Развернула её. На белой бумаге осталось пятно от соуса.
— Извините, — сказала я абсолютно спокойным, ровным голосом, глядя не на Романа, а на свекровь. — Мне нужно отлучиться. По очень важному делу.
— Куда это?! — взорвался Роман. — Гости сидят!
— По очень важному делу, — повторила я, ни на йоту не повышая голоса. — Это займёт не больше часа. Витек, ты поможешь бабушке подать десерт. В холодильнике торт.
И, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла в прихожую. За спиной нарастал гул возмущённых голосов, среди которых выделялся хриплый рёв Романа: — Танька! Ты куда, я тебе сказал! Вернись!
Я не вернулась. Я надела пальто. Взяла сумку. Из кармана пальто достала тот самый сложенный вчетверо листок. И вышла из квартиры. Дверь закрылась за мной, заглушив крики.
На лестничной клетке было тихо. Я спустилась на один этаж, села на ступеньку и достала телефон. Руки не дрожали. В голове был ясный, холодный план. Тот самый, который начала выстраивать с того утра, когда получила письмо. План, в котором не было места истерикам и сценам. Только действия.
Я набрала номер, выученный наизусть ещё вчера. Номер личного мобильного директора компании, где работал Роман. Александра Владимировича. Человека, которого Роман панически боялся и перед которым заискивал. Номер мне дала моя бывшая однокурсница, теперь работавшая там же в отделе кадров. Запросто, по-соседски, когда я вчера «случайно» поинтересовалась, как там их дела.
Александр Владимирович ответил не сразу. Наверное, смотрел футбол или ужинал с семьёй.
— Алло? — прозвучал в трубке властный, немного хрипловатый голос.
— Александр Владимирович, добрый вечер. Это Татьяна, жена Романа Круглова. Извините за беспокойство в нерабочее время.
На той стороне на секунду повисло недоумённое молчание.
— Татьяна… Да-да, помню. В чём дело? С Романом что-то?
— С Романом всё в порядке. Он сейчас дома, принимает гостей. Я звоню по другому поводу. По поводу финансовых отчётов вашего отдела логистики за последние два года. И по поводу одного личного счёта, который, как мне кажется, может представлять для вас определённый интерес.
Я говорила чётко, без эмоций, как будто докладывала на совете директоров. Назвала номера счетов, даты, суммы. Суммы откатов от поставщиков, которые шли мимо компании. Не огромные, нет. Но достаточно, чтобы поставить жирный крест на карьере начальника отдела закупок. На карьере Романа.
В трубке стояла такая тишина, что я на секунду подумала, что связь прервалась.
— Вы… где вы? — наконец спросил Александр Владимирович. Его голос стал острым, как бритва.
— Я в двух кварталах от дома. Могу подъехать к вам, если нужно. У меня на руках все подтверждающие документы. Распечатки, выписки. Всё, что собрала за последний месяц.
Я собрала это не за месяц. Я копила информацию годами. Случайные цифры в его блокноте, обронённые фразы в разговорах по телефону, странные командировки. Я — бухгалтер. Цифры для меня — родной язык. И мне потребовалось много времени, чтобы сложить из этих обрывков целую картину. Картину мелкого, но системного воровства.
— Ждите меня в кабинете через сорок минут, — резко сказал Александр Владимирович и бросил трубку.
Я поднялась, отряхнула пальто и вышла на улицу. Было темно, моросил холодный осенний дождь. Я поймала первую же свободную машину и назвала адрес офиса. По дороге смотрела в окно на мелькающие огни. Не думала ни о чём. Просто смотрела.
Через двадцать пять минут я сидела в роскошном кожаном кресле в кабинете Александра Владимировича. Он был один. На столе перед ним лежали распечатанные мной документы. Он изучал их, и его лицо становилось всё мрачнее.
— Почему? — наконец спросил он, отрываясь от бумаг. — Почему вы пришли ко мне? Вы могли шантажировать его. Вы могли требовать денег.
— Я не нуждаюсь в его деньгах, — ответила я. — У меня есть своя работа. А то, что на том счёте… это не его честно заработанные. Это украденное у вас. У вашей компании. Я не хочу, чтобы мой сын жил на украденное. Даже косвенно.
— И что вы хотите? — его взгляд был испытующим.
— Я хочу справедливости. По закону. И я хочу гарантий, что после того, как вы с ним разберётесь, он не придёт ко мне с кулаками. У нас есть ребёнок.
Александр Владимирович долго смотрел на меня. Потом медленно кивнул.
— Гарантии будут. Он не только работу потеряет. Если эти цифры подтвердятся… ему грозит статья. Он будет думать не о вас, а о том, как бы не сесть. Документы останутся у меня.
Я кивнула. Этого было достаточно.
— Спасибо.
— Это я должен вас благодарить, — он вдруг устало провёл рукой по лицу. — Хотя чёрт знает… Жена начальника отдела… Почему молчали раньше?
Я не ответила. Просто встала. Ответ был слишком длинным и сложным. Он упирался в пятнадцать лет страха, привычки, ложной надежды и той самой салфетки, шлёпнувшейся о грудь при всей родне.
Когда я вышла из кабинета, в приёмной как раз появлялся Роман. Его вызвали «срочно, по рабочим вопросам». Он был бледен как полотно. Увидев меня, он остолбенел. Его глаза метнулись от меня к закрытой двери кабинета начальника и обратно. В них читался животный, неподдельный ужас.
— Ты… что ты тут делаешь? — прошипел он.
— Всё, Роман, — тихо сказала я, проходя мимо. — Всё кончено.
Я не осталась слушать, как он стонал, оправдывался и умолял за закрытой дверью. Этот звук — его приглушённый, жалобный вой — долетел до меня, когда я уже спускалась по лестнице. Он не кричал. Он именно стонал. От страха, от осознания того, что карточный домик его благополучия рухнул в одночасье.
Дождь усилился. Я шла пешком, не чувствуя ни холода, ни влаги. Я шла домой. В тот дом, который уже не был моим. Мне нужно было забрать Витю. И ту маленькую, потрёпанную чемоданную сумку, которую я, на всякий случай, собрала месяц назад и спрятала на антресолях. В ней были документы, немного денег, смена белья и фотография моих родителей.
Всё остальное не имело значения. Ни белые скатерти, ни правильное вино, ни одобрение Лидии Петровны.
Я поднялась в квартиру. В гостиной было пусто. Стол стоял нетронутый, с недоеденными блюдами. В комнате у Вити приглушённо играл телевизор. Лидия Петровна, Марина и дети, видимо, ушли, не дождавшись десерта. Свекор дремал в кресле перед телевизором. Витя сидел на кровати, уставившись в телефон.
— Собирайся, сынок. Мы уезжаем, — сказала я.
Он поднял на меня глаза. Без удивления. Как будто ждал этого.
— Надолго?
— Насовсем.
Мы вышли через двадцать минут. С собой у нас было два рюкзака и та самая сумка. Я оставила ключи на тумбочке в прихожей. Рядом — обручальное кольцо. Оно лежало на белой поверхности, как маленькое, никому не нужное золотое пятнышко.
Мы сели в поезд, уходящий в соседний город, в полпервого ночи. Витя уснул почти сразу, положив голову мне на плечо. Я смотрела в тёмное окно, в котором отражалось моё бледное, усталое лицо.
Я не чувствовала триумфа. Не чувствовала радости. Была только огромная, всепоглощающая усталость. И тихое, едва зарождающееся чувство, которое через много дней я смогу назвать своим именем. Свобода.
Через два часа после того, как муж швырнул в меня салфеткой при всей родне, его карьера была уничтожена. Через шесть часов я навсегда покинула дом, который называла своим. А через месяц, сняв на свои деньги маленькую, но светлую квартиру в новом городе, я впервые за пятнадцать лет проснулась и поняла: мне не надо никому ничего доказывать. Мне не надо бояться звонка в дверь или резкого тона. Мне нужно просто жить. Считать цифры на работе. Готовить для сына не «правильные», а любимые им блюда. И ставить на стол в кухне гвоздики. Красные. Яркие, как та самая капля на белой скатерти, с которой всё и началось.
Он пытался звонить. Сначала с угрозами. Потом с мольбами. Потом — с обещаниями измениться. Я не отвечала. Его голос в трубке был голосом чужого, незнакомого человека. Того, кто остался в прошлой жизни. В жизни, где я была тенью. Теперь у меня была своя тень. Она падала от меня на пол моей собственной, пусть и съёмной, кухни. И этого было достаточно.
