Холст. Белый, как снег на Неве, как простыня на смертном одре. Карл Павлович обошёл его справа, слева, отступил к дальней стене мастерской, прищурился — может, с расстояния легче будет? Нет. Всё так же пусто. Всё так же страшно.
Шесть лет в Италии. Шесть проклятых лет пенсионерства за казённый счёт. И что он может предъявить Академии? Несколько удачных портретов, копии с мастеров, акварельные зарисовки для путешественников. Ремесло. Хорошее, качественное ремесло. Но не то.
Брюллов прошёлся по мастерской — пять шагов до окна, пять обратно. Сапоги стучали по каменному полу. Отдаваясь эхом в высоких сводах. Мерный звук. Почти успокаивающий. Почти.
Подошёл к столу, где лежит куча набросков… Схватил один наугад. Критически посмотрел. Композиция хорошая, драпировки и анатомия безупречные. Мёртвый рисунок. Академическое упражнение, которое оценят профессора и забудут на следующий день. Швырнул обратно на стол.
Следующий — «Взятие Рима варварами». То же самое. Правильно. Холодно. Чужое.
— К чёрту, — он смёл рукой всю стопку эскизов на пол.
Листы кружатся в воздухе, падают один за другим. Античные герои машут мечами, библейские старцы поднимают руки к небу, битвы, знамёна, драмы... Он всё это умеет рисовать. С закрытыми глазами может. Легко. Виртуозно. Безупречно.
И совершенно бессмысленно.
Карл присел на край стула, опустил голову в ладони. В висках дёргает. Когда он вообще ел последний раз? Вчера вроде... или позавчера было? Не помнит уже.
Помпеи. Эта мысль не отпускала его с того дня, когда он спустился в раскопы. Когда это было — месяц назад? Шесть недель.
Он стоял там, среди этих мёртвых улиц, и видел... Нет, не видел — чувствовал. Как падает раскалённый пепел.
Как люди задыхаются, пытаются бежать, падают, закрывают детей своими телами.
Мать с младенцем — их нашли в углу дома, она накрыла его собой. Отпечаток тела в вулканическом пепле. Навечно.
Он поднял голову, посмотрел на холст новыми глазами.
Не героическая античность. Не благородные жесты из учебников. А вот это — последняя секунда жизни, когда всё равно, кто ты: патриций или раб, юноша или старик.
Когда небо падает на голову, и единственное, что важно — спасти тех, кого любишь. Или хотя бы попытаться.
— Вот это я могу написать, — сказал он вслух, и голос прозвучал твёрдо.
Вот это — настоящее. Потому что он сам это знает. Знает, что такое — терять почву под ногами. Знает страх провала, страх не успеть, страх быть недостаточно хорошим. Всё это он может вложить в эту катастрофу.
Но руки не двигались. Он смотрел на холст, и холст смотрел в ответ. Немой диалог. Испытание.
А если я начну — и брошу? Как бросил остальные?
Карл встал, резко, так что стул опрокинулся назад с глухим стуком. Прошёлся к окну, распахнул его настежь. Ворвался запах моря, пыли, цветущих апельсиновых деревьев. Рим жил своей жизнью: где-то пели, где-то ругались, где-то смеялись.
А он здесь запер себя с этим холстом. Как в клетке. Сам себе тюремщик.
— Начни, — приказал он себе. — Просто возьми и начни.
Что, если не получится?
— Не получится — так не получится. Но я не узнаю, пока не попробую.
Отец будет разочарован.
— Отец всегда разочарован. Что бы я ни делал.
Академия ждёт чего-то другого.
— Академия получит то, что я смогу дать. Или не получит ничего.
Захлопнул окно. Повернулся к холсту. Подошёл к нему раз-два-три шага и схватил угольный карандаш. Крепко схватил… пальцы даже побелели.
Никаких сомнений. Никаких «а вдруг». Просто линия. Первая линия, которая станет началом. Или концом. Но молчать больше нельзя.
Уголь коснулся холста. Царапнул, оставил след — тёмный, неровный, живой. Карл вёл линию, не думая, не планируя. Рука знала сама. Диагональ — падающая колонна. Ещё одна — луч света, пробивающийся сквозь дым. Фигуры — здесь мать, здесь дети, здесь юноша, поднимающий старика.
Он отступил, посмотрел. Хаотичный набросок, едва читаемый. Но в нём уже билась жизнь. Уже была трагедия. Уже была правда.
— Помпеи, — сказал он вслух, и это слово прозвучало как клятва. — Последний день Помпеи.
Теперь уже не остановиться. Шесть лет работы? Десять? Неважно. Он напишет эту картину.
Напишет так, чтобы люди, глядя на неё, задыхались от этого пепла. Чтобы чувствовали этот ужас. И это величие человеческого духа, который не сдаётся даже перед лицом смерти.
За окном кто-то запел — пьяный голос, фальшивящий и весёлый. Рим не знал о катастрофе, которая готовилась здесь, в этой мастерской на Виа ди Сан Клаудио. Здесь, где Карл Павлович Брюллов только что начал свой путь к бессмертию.
Холст больше не был пустым. Он теперь — обещание.
И это обещание будет выполнено. Чего бы ни стоило.