Основано на реальных событиях.
Начало здесь.
Глава 6.
Тишина после звонка была оглушительной. Она длилась, может, две секунды, но в них уместилась вечность. Михаил стоял, не дыша, глядя на перекошенное от ужаса лицо Витька. Слово «изнасиловали» уже висело в воздухе, неозвученное, но уже прочитанное по губам, по глазам, по всему существу этого запыхавшегося пацана. Потом тишину разорвал душераздирающий, нечеловеческий звук — крик Жени. Не слово, не вопрос, а именно крик, вырвавшийся из самого нутра, из тёмных материнских глубин, где живёт первобытный страх за дитя.
— Оля! — закричала она и бросилась к двери, на ходу одевая первые попавшиеся туфли.
Михаил опомнился. Он схватил Витька за плечо, и его пальцы впились в ткань рубашки так, что парень вскрикнул.
— Где она? — его голос был низким, хриплым, звучал как скрежет камня.
— Там на лавочке… в парке… — выдавил Витька. — Денис с Саньком убежали.
— Куда убежали?
— Я не знаю... сказали, что найдут его.
— Кого его?
— Я не знаю... Оля там, в парке. Она наверное знает.
Михаил оттолкнул его и выбежал на улицу, обгоняя Женю. Ночь была душной, после прошедшего дождя, от чего было тяжело дышать. Фонари горели тускло, разбрасывая по асфальту жёлтые, маслянистые круги света. Он бежал, не чувствуя под собой ног, не замечая луж, не замечая ничего.
Под слабым светом уличного фонаря он увидел группу подростков. Оля стояла в грязном, порванном платье, в объятьях своей подруги. Она тихонько всхлипывала. Рядом суетились ещё несколько девушек.
Михаил подбежал, и остановился в нескольких шагах, переводя дыхание. Женя на полном ходу подбежала к дочери.
— Олюшка, что случилось? — почти простонала она, обнимая её .
— Мамочка, он... он... — Оля заплакала на взрыд.
— Что он? Кто он? Что случилось? Скажи мне.
— Он сказал... если я кому-то расскажу... он зарежет меня. И вас всех...
Девушка с трудом выговаривала слова сквозь рыдания.
— У него отец в ментовке... он сказал, что ему ничего не будет... Он смеялся...
---
Хата, куда пришли Денис и Санёк, стояла в самом конце улицы Гаражной, в старом, полуразрушенном бараке, обшитом когда-то тёмным, теперь облезлым шифером. Из-под двери в единственное освещённое окно сочился тусклый, жёлтый свет и доносился приглушённый, хриплый грохот какой-то панк-рок группы из дешёвого магнитофона. Воздух вокруг пропитался запахом плесени, разлагающегося мусора и чем-то сладковато-едким, химическим, напоминающим запах уксуса.
Денис даже не постучал. Он взялся за скрипучую, покосившуюся дверь, собрался с силой и ударил в неё плечом. Дерево треснуло, и дверь с треском распахнулась, ударившись о внутреннюю стену.
В прокуренной, захламлённой комнате, заваленной бутылками из-под портвейна, окурками и какими-то тряпками, было человек пять. Они сидели и лежали на грязных матрасах, кто-то курил, кто-то, свесив голову, дремал. В центре комнаты, на кухонном табурете перед газовой плиткой, сидел он. Артур. Крепкий, красивый парень лет двадцати, с лихорадочным блеском в чёрных, глазах. В этот момент он как раз склонился над ложкой, стоявшей на конфорке. В ложке варилась коричневатая жидкость. Героин.
Все повернули головы на звук. Увидели в дверном проёме двух крепких парней в спортивных костюмах, с лицами, на которых была написана смерть.
Артур узнал их. На его лице сначала мелькнуло удивление, потом — мимолетный, животный страх, который тут же перекрылся наглой, наркоманской бравадой. Он попытался ухмыльнуться, но улыбка получилась кривой, нервной.
— О, братишки! Сашка с Дениской! — крикнул он. — Заходи, не стесняйся! Место есть! Угостишься? Хороший товар, только что приготовил!
Денис ничего не сказал. Он вошёл в комнату. Шаг. Два. Его тяжёлые ботинки гулко стучали по гнилому полу. Артур попытался вскочить, отодвинуться, но Денис был уже рядом. Удар кулаком в солнечное сплетение был таким точным, сокрушительным и быстрым, что Артур даже не успел вдохнуть. Он просто сложился пополам с хриплым, беззвучным всхлипом, роняя ложку. Горячая, коричневая жидкость брызнула на пол, на его джинсы, издавая шипение.
— Ты тронул нашу сестру, — произнёс Денис тихо, нависая над согнувшейся фигурой. В его голосе не было ни ярости, ни крика. Была ледяная, убийственная тишина.
Всё в комнате зашевелилось, как муравейник, потревоженный палкой. Кто-то потянулся за цепью, лежавшей на ящике, кто-то — за пустой бутылкой. Один из парней, более трезвый, с перекошенным от злости лицом, поднялся с матраса.
— Эй, вы чего, уроды? Своих бьёте?
— Ребята, это недоразумение какое-то… — захрипел Артур, держась за живот, но не договорил.
Санёк, который до этого стоял как вкопанный у двери, двинулся. Не к Артуру, а к тому, кто поднялся. Он не стал разговаривать. Чёткий, отработанный до автоматизма бросок через бедро. Тело грохнулось об пол так, что задрожали стены. После этого в комнате всё завертелось.
Это не была красивая, зрелищная драка из боевика. Это была грязная, жестокая, уличная бойня без правил. Братья, годами оттачивавшие технику в спортзале, против пьяных, обдолбанных и напуганных гопников. Они работали молча, синхронно, как один хорошо смазанный механизм уничтожения. Денис методично, с холодной жестокостью избивал Артура — не просто нанося удары, а ломая, уничтожая это тщедушное тело, которое осмелилось причинить боль их сестре. Он вымещал на нём всю боль Оли, весь свой гнев за разрушенный покой, за изгаженную жизнь. Санёк прикрывал ему спину, отбрасывая тех, кто пытался вступиться, работая локтями, коленями, рваными, сильными движениями.
Но в этой наркоманской, полубезумной кутерьме нашёлся самый отчаянный, самый обдолбанный. Один из парней, тот, что сначала дремал. С диким, неосознанным взглядом, он выхватил из-под грязного матраса длинный, узкий нож — «финку» с деревянной рукоятью. Он не бросился на Дениса, занятого Артуром. Он метнулся к Саньку, который в этот момент пытался скрутить другого, прижав его к стене.
— Саня! — рявкнул Денис, уловив движение боковым зрением.
Санёк обернулся, увидел блеск стали в тусклом свете. Инстинкт бойца, впитанный с годами тренировок, сработал быстрее мысли. Он не стал уворачиваться или отскакивать — это могло спровоцировать удар. Он пошёл навстречу, поймал руку с ножом запястьем в классическом, тысячу раз отработанном приёме защиты от ножа. Рывок на себя, круговое движение, чтобы вывернуть руку. Но парень был лёгкий, обдолбанный, его мышцы не слушались. Он не устоял на ногах и полетел вперёд, по инерции, прямо на того, кого в этот момент Денис отшвырнул от себя ударом ноги — на самого Артура.
Артур, отлетевший от удара, увидел летящее на него тело и нож, который был направлен остриём на него. Он вскрикнул, высоким, женским голосом, и попытался отклониться, отползти.
Раздался странный, тупой, сочный звук. Как будто резанули по спелой, перезревшей дыне.
Всё замерло. Даже магнитофон, кажется, замолчал в эту секунду.
Артур стоял на коленях. Он медленно выпрямился, широко раскрыв глаза. Из его груди, чуть левее центра, торчала деревянная рукоять ножа. Он посмотрел на неё с немым, глупым удивлением, как на непонятный, фокуснический трюк. Потом его взгляд пополз вверх, на братьев, на Санька, застывшего в боевой стойке. В глазах не было ни страха, ни ненависти. Было лишь полное, абсолютное недоумение. Артур открыл рот, хотел что-то сказать, может, спросить « за что?» или «зачем?», но вместо слов из горла вырвался лишь булькающий, кровавый пузырь, лопнувший на его губах.
Он медленно, как в страшной замедленной съёмке, осел на пол. Сначала на колени, потом на бок. Подергался раз, другой, судорожно, и затих. Глаза остались открытыми, уставленными в потолок с тем же немым, детским вопросом.
В комнате воцарилась абсолютная, давящая тишина. Даже дыхание замерло. Все смотрели на тело. На нож, торчащий из груди. На растекающуюся по грязному полу тёмную, почти чёрную лужу. На братьев.
Денис первым пришёл в себя. Он подошёл, наклонился, двумя пальцами, автоматически, проверил пульс на шее. Ничего. Ни единой пульсации. Только тепло уходящей жизни и липкая влага. Он отдернул руку, будто обжегся.
— Всё, — хрипло сказал он Саньку. — Кончился.
Санёк стоял, не двигаясь, смотря на то, что произошло. Вернее, на то, что получилось. Случайность. Роковая, идиотская, нелепая случайность. Убийство. Им было семнадцать, и восемнадцать лет. Жизнь только начала раскрывать перед ними свои объятья, а на полу лежал труп. Человек, которого они убили. Пусть случайно. Пусть тот был тварью. Но они убили его. Это было какой-то нелепой случайностью. Они просто хотели наказать обидчика сестры. Хотели хорошенько «задать» подлецу. И откуда появился этот нож...
Кто-то из компании, самый трезвый, прошептал, поднимаясь с пола.
— Вы… вы его зарезали… Вы убили его…
— Если кому слово — вам всем конец, — голос Дениса прозвучал в тишине, как удар хлыста. Он обвёл взглядом оставшихся, застывших в ужасе парней. — Вы же все здесь ширялись. Вы — соучастники. На месте преступления. Помалкивайте, и у вас есть шанс. Расколетесь — сядете все. Вместе с нами. За наркоту и соучастие в убийстве. Поняли?
Они молча кивали, испуганно, как дети. Денис схватил за руку окаменевшего, побледневшего как смерть Санька.
— Пошли. Быстро.
Они выбежали из хаты в душную, чёрную ночь. Бежали, не оглядываясь, по тёмным переулкам, по гаражам, пока не вышли к знакомому, тихому лесному озеру недалеко от своего дома. Там, у самой воды, их наконец вырвало. Обоих. От адреналина, от страха, от ужаса, от осознания содеянного. Они стояли на четвереньках, давясь, и в горле был вкус желчи и чего-то металлического, ржавого — вкус крови, может, чужой, а может, своей, из сорванного горла.
— Мы его убили, Ден, — немного отдышавшись выдавил из себя Санёк, вытирая рот рукавом. Его трясло крупной дрожью. — Мы убийцы.
— Он сам упал, — сквозь зубы, пытаясь убедить себя, сказал Денис, но в его голосе не было уверенности, только пустота. — Сам на нож напоролся. Это несчастный случай... ну, или... если на то пошло, тогда я его убил, а не ты. Я же пнул его, и он напоролся на этот нож.
— А кто этого толкнул? Я! — закричал Санёк, и его голос сорвался на истерическую ноту. — Это я этого типа́ швырнул, и он с ножом в этого влетел ! Получается я убийца!
— Заткнись! — резко, с силой одёрнул его Денис, хватая за плечи и встряхивая. — Заткнись, ты ничего не понимаешь! Значит так надо было! Это походу судьба. Он… он Олю… Он тварь! Он получил по заслугам!
Но даже он не мог закончить. Оправдания, ярость, всё кончилось там, на пороге той вонючей хаты. Теперь была только кровь. И её не отмыть. Никак. Никогда.
Они сидели на берегу озера, и смотрели на чёрную, неподвижную воду. Они только что перешли некую грань. Из мира, где были спорт, учёба, семья, бизнес родителей, в который они были вовлечены. Они шагнули в другой мир. Мир, где правят кровь, случай и закон джунглей. Закон, по которому они только что, начали жить. Не осознанно вступив на него. И обратного пути не было. Они это понимали. Понимали, даже сквозь шок и панику.
А дома их ждали отец, Женя и Оля. Им нужно было что-то сказать. Как-то объяснить. Как-то жить дальше. Но они ещё не знали, что их ждёт не объяснение, а милицейские наручники, уже на следующий день. И что их тихий, уютный дом у озера, который они с таким трудом построили, скоро опустеет. Опустеет навсегда, потому что мальчики, которые ушли отсюда сегодня вечером, уже никогда не вернутся. Вернутся другие — ожесточённые, опалённые тюрьмой, с клеймом убийц на лбу. Но это будет потом.
Сейчас же они просто сидели у воды, два вчерашних мальчишки, совершившие взрослый, страшный поступок.
Глава 7.
Следующий день в доме на озере был похож на ожидание смертного приговора в камере смертников. Воздух был густым от невысказанных слов, от взглядов, которые боялись встретиться, от тишины, которая звенела в ушах. Олю забрала скорая — шок, говорили врачи, острая психоэмоциональная травма, возможна амнезия. Она лежала в белой палате детского отделения больницы, под капельницей с успокоительным, и Женя не отходила от неё ни на шаг, превратившись в тень с запавшими глазами и вечно поджатыми губами.
Михаил метался между больницей и домом, где сидели, не разговаривая, его сыновья. Они не рассказывали подробностей, только сухо, отрывисто сообщили. «Он мёртв. Была драка. Он сам наткнулся на нож.». Михаил всё понял по их глазам — по дикому, неотступному, животному ужасу у Саши и по каменной, глухой, выжженной пустоте в глазах Дениса. Он не спрашивал больше. Спросил только одно, схватив Дениса за предплечье так, что тот вздрогнул: «Были свидетели?» Денис кивнул, и его лицо скривилось в нечто похожее на горькую ухмылку: «Да. Его компания. Пять человек. Все под кайфом».
Михаил закрыл лицо руками. Всё. Конец. Даже если это была случайность, даже если была самооборона — свидетели, наркотики на месте, убитый сын какого-то мента, бандитского прихвостня. В их мире, где правосудие было слепым, хромым и отчаянно жадным до чужих бед, у его мальчишек не было шансов. Их сомнут. Разменяют. Посадят на долгие сроки, чтобы «закрыть статистику» или угодить тем, у кого власть.
Но он был отцом. Он не мог сдаться. Не теперь. Женя ни сказала ни слова, когда он сообщил ей, что нужны деньги. «Бери всё, — сказала она пустым голосом, глядя в окно больничной палаты, где спала Оля. — Спасай наших детей. Все деньги. Все. Их жизнь дороже».
Всё , что они долгие годы копили на развитие бизнеса. На мечты о сети магазинов. Всё теперь стало не важным. «Просто спасай детей»
Деньги открывали многие двери и затыкали многие рты. Они нашли адвоката — не молодого идеалиста из юридической консультации, а старого, видавшего виды ворона по фамилии Кротов. Он носил потертый, но дорогой когда-то костюм, от которого пахло дешёвым коньяком, дорогими сигаретами и цинизмом. Тот, изучив дело (а оно уже завелось, труп нашли, начался опрос свидетелей-наркоманов), хмыкнул, развалившись в кресле в своём убогом кабинете:
— Убийство. Статья 102. Групповое. При отягчающих — хулиганские побуждения, наркотики на месте. Да ещё потерпевший — представитель «ущемлённой национальности», как сейчас любят писать. Дали бы лет по десять-двенадцать каждому, не меньше. В колонии строгого режима.
— Но это же несправедливо! — взорвался Михаил. — Он… он насильник! И нож был его! Ребята защищали сестру!
— В суде, это будет иметь значение только как мотив, — равнодушно сказал Кротов, поправляя очки. — А мотив, даже благородный, убийство не отменяет. Факт есть факт. Труп, нож, свидетели. Но… есть нюансы. — Он помолчал, давая словам висеть в воздухе. — Несовершеннолетний один у вас, Саша. Ему семнадцать? Это смягчающее обстоятельство. А свидетели… эти ваши наркоманы. Их показания — хуже некуда. Их можно пошатнуть. Очень пошатнуть. Если, конечно, у них не возникнет внезапное желание… сотрудничать со следствием. И тогда дело превращается из умышленного убийства при отягчающих в… скажем, причинение смерти по неосторожности в ходе драки. Статья 106. А это уже другая песня. И другие сроки. При хорошем раскладе — до пяти лет. Для несовершеннолетнего — ещё меньше.
Он назвал сумму. Астрономическую. За эти деньги он обещал «поработать» со свидетелями (чтобы их показания стали «путаными»), с экспертизой (чтобы акцент был на состоянии опьянения и агрессии потерпевшего), с судьёй (чтобы та «поняла всю сложность ситуации»). Михаил и Женя согласились, не раздумывая. Их бизнес, их мечты о нескольких магазинах, их с трудом налаженный быт — всё это отошло на второй план. Теперь деньги были нужны только на одно — купить сыновьям шанс. Не на свободу — на меньший срок. На жизнь после.
Арестовали их через день, ранним утром. Пришли двое в штатском и участковый. Денис и Санёк были уже готовы. Они оделись в чистую, немнущуюся одежду — словно собирались не в камеру, а на последний в жизни выпускной. Санёк был растерян и напуган, у него мелко дрожали руки от. Денис увидев это подошел к брату и обнял его за плечи. Прижав к себе сказал, глядя поверх головы Сашки на отца: «Держись, брат. Всё будет нормально. Мы выдержим». Он сказал это и отцу, и Жене, глядя им прямо в глаза, пытаясь быть опорой, скалой, хотя сам был белее мела, а в его глазах стоял тот самый ледяной, неугасимый огонь — смесь ярости и отчаяния.
Когда их уводили, Женя бросилась к Денису, схватила его за лицо своими холодными руками.
— Простите меня, — рыдала она, не в силах остановить слёзы. — Это я… я её не уберегла… это из-за нас… из-за нашего благополучия, она пошла к подруге, я разрешила…
— Нет, мам, — вырвалось у Дениса. Не «тётя Женя». «Мам». Впервые, от всего сердца, в последнюю секунду. — Это не ваша вина. Никогда так не думай. Береги Олю. И себя.
Их увели. Дверь дома захлопнулась, и в ней остались только они двое — Михаил и Женя, среди начинающегося хаоса их прежней, налаженной жизни. Без сыновей. С дочерью в больнице, сломанной и молчаливой. С пустым сейфом, в котором больше не было денег. И с тишиной, которая теперь заполнила каждый уголок большого, ставшего вдруг огромным и пустым, дома.
---
Суд был быстрым, грязным и циничным, как и вся эпоха. Зал суда пах пылью, дешёвым деревом от скамеек, запахом немытого тела от конвоя и страхом — едким, страхом подсудимых и их родных. Процесс старались провести тихо, без лишнего шума. Дело «опасное», могли привлечь внимание прессы.
Оля давала показания, сидя за ширмой, отвернувшись от зала. Она говорила тихим, монотонным голосом, словно читала по бумажке, которую видела перед внутренним взором. Она рассказала об изнасиловании. Прокурор, молодой, карьеристски рьяный мужчина с масляными волосами, давил на неё: «А вы не спровоцировали? А выпивали на дне рождения? Почему пошли с ним одна, в тёмное время? Вы знали о его репутации?» Адвокат Кротов парировал вяло, но деньги уже работали: вопросы прокурора звучали формально, без настоящей, кровожадной ярости. Он просто отрабатывал свою роль.
Свидетели-наркоманы — те самые, что были в хате — были жалким зрелищем. Они давали путаные, противоречивые показания. То говорили, что братья ворвались с целью убийства, кричали «убьём гада!», то — что драка началась спонтанно, из-за оскорблений, то — что нож был у Артура, и он сам в суматохе упал на него, «как-то так получилось». Кротов ловко ловил их на нестыковках, рисуя картину трагического несчастного случая в ходе спонтанной потасовки, спровоцированной самим потерпевшим — известным агрессором, насильником и наркоманом. Он намекал на то, что свидетели неадекватны из-за состояния опьянения, что их показания недостоверны.
Судья, немолодая женщина с усталым, невыразительным лицом и седыми волосами, убранными в строгий пучок, слушала всё это с видом человека, который видел подобное сто раз и уже ничему не удивляется. Время от времени она что-то помечала в бумагах. Её взгляд был пустым, как у автомата.
Денис и Сашка сидели в клетке для подсудимых. Денис — прямой, с высоко поднятой головой, но в его глазах горел тот самый холодный, неугасимый огонь ненависти — к системе, к этому жёлтому залу, к свидетелям-предателям, к самому себе. Санёк сгорбился, он всё время смотрел на родителей, сидевших на первом ряду, и его губы беззвучно шептали: «Простите… простите, пап… мам…» Он выглядел на все свои семнадцать — потерянным, испуганным мальчишкой.
В последнем слове Денис сказал, вставая по требованию судьи, голосом, в котором дрожали сдерживаемые эмоции:
— Я защищал свою семью. Свою сестру. Больше мне нечего добавить.
Сашка, просто пробормотал, еле слышно:
— Я не хотел… мы не хотели, чтобы он умер… Мы просто хотели, чтобы он перестал…
Приговор огласили через неделю, в том же самом, пропахшим пылью зале. Судья монотонно зачитала резолютивную часть. Слова «признать виновными» прозвучали, как удар молотка по гробу.
— …Дениса Михайловича Сергеева — по статье 106 УК РФ, причинение смерти по неосторожности… С учетом характера и степени общественной опасности содеянного, роли подсудимого… приговорить к четырем годам лишения свободы в колонии общего режима.
— …Александра Михайловича Сергеева — с учетом несовершеннолетия, совершения преступления впервые… к одному году лишения свободы в воспитательной колонии.
Четыре года. Год. Не десять. Не пожизненно. Не строгий режим. Победа? С точки зрения адвоката Кротова и потраченных денег — безусловно. Он даже позволил себе едва уловимую улыбку. С точки зрения отца и матери, слышащих, как их семнадцатилетнего сына называют преступником и отправляют в колонию — нет. Это был приговор не им одним, а всей семье. Распаду на части. Потере будущего. Михаил почувствовал, как Женя, сидящая рядом, вся затряслась, но не заплакала. Она закусила губу до крови, чтобы не закричать.
Из зала суда они вышли, держась друг за друга, как слепые. Женя вышла, держась за стенку, её ноги подкашивались. Михаил вёл её под руку, сам будто поседевший и сгорбившийся за эти несколько месяцев. Они купили сыновьям срок. Не оправдание. Не свободу. Срок. Они были теперь родителями заключённых. Преступников. Как бы там ни было, но по бумагам — так.
Оля постепенно восстановилась.. Она была тихой, послушной и абсолютно пустой, как кукла. Она не спрашивала про братьев. Казалось, она старательно стирала из памяти всё, что случилось в ту ночь и после. Но след остался — глубокий, как шрам на душе. Она начала пропускать школу. Говорила, что болит голова, тошнит. Потом Женя нашла в её комнате пустые бутылки от дешевого портвейна «Три семёрки», спрятанные под кроватью. Потом — следы от сигарет на подоконнике. Потом — странные, стеклянные глаза по вечерам и необъяснимая агрессия, сменяющаяся апатией. Она искала способы заглушить боль, стыд, чувство вины (а оно у неё было, чудовищное — «из-за меня братья сели»), и находила самые простые и страшные: алкоголь, сигареты, а потом и то, что было доступно в её новом, дурном окружении — ребята из подворотни, такие же потерянные.
Женя и Михаил, поглощенные горем, борьбой за бизнес, который надо было спасать, и бесконечными, изматывающими поездками на свидания в колонии (сначала в одну, под город, потом в другую, за триста километров), заметили это слишком поздно. Когда Оля уже не просто «баловалась» — ей нужно было. Когда её глаза стали мутными и безучастными, а руки дрожали по утрам. Когда из дома начали пропадать деньги, мелкие, потом покрупнее. Когда она начала врать, грубить и исчезать на сутки. Их девочка, спасённая братьями, теперь медленно, но верно убивала себя сама. И они были бессильны. Все их силы, всё время уходило на бизнес. Михаил постоянно мотался в Москву за товаром. Женя практически жила на рынке. Им пришлось закрыть две торговые точки. Не хватало денег, чтобы затоваривать их. Приходилось торговать на одной точке. Начинать практически всё за ново.
А Денис и Санёк входили в новый, жестокий мир. Мир зоны. Где они были уже не братьями, спортсменами, сыновьями. Они были зеками. Им пришлось доказывать своё право быть людьми, мужчинами. Снова. Кулаками. Жестокостью. Тем, чему их учил спорт. Цель была одна — выжить. Денис быстро заработал авторитет — его уважали за силу, за спокойную, холодную ярость, за умение не прогибаться и держать слово. Он научился тюремным понятиям, научился выживать. Санёк, попав в воспитательную колонию, где были такие же, как он, потерянные и озлобленные мальчишки, замкнулся в себе ещё больше, но и там его спортивное прошлое, его преданность старшему брату (легенда об их «подвиге» дошла и туда) давали какую-то защиту.
На одном из первых свиданий, за толстым стеклом, глядя на отца, Денис сказал, приложив ладонь к стеклу:
— Пап, вы там Олю берегите. Сильнее всего. Она… она слабее нас. И винит себя. Я это по её глазам видел, когда в зале суда. Она смотрела на нас, как на призраков.
— Мы бережем, — солгал Михаил, потому что уже видел, как меняется Оля, но не знал, как с этим бороться. Он не мог признаться сыну, сидящему в камере, что они теряют Олю.
А потом, через год, Сашка вышел. Он вернулся домой другим. Не мальчиком, а каким-то ожесточённым, настороженным, не по годам повзрослевшим. Он почти не говорил о том, что было, много курил, и часто подолгу сидел смотря в окно, о чем – то думая. Через месяц он встретил на улице старого товарища по спортзалу, Валерку, который теперь «работал» в местной бригаде, занимавшейся рэкетом ларьков и крышеванием мелкого бизнеса. Тот сказал, хлопнув его по плечу: «Саня, с твоими данными, со статьёй и с такой биографией в мирной жизни тебе делать нечего. Иди к нам. Деньги есть. Уважение есть. Ты свой, проверенный. Мы своих в обиду не даём». Санёк посмотрел на пустоту своей жизни, на боль в глазах родителей, на сестру, медленно скатывающуюся в пропасть, на отсутствие будущего, и согласился. Это был единственный мир, который его теперь понимал и принимал без осуждения. Мир сильных. Мир, где он снова мог быть защитником. Пусть и кривым, изувеченным.
Денис, вышел через два года по УДО (условно – досрочное освобождение). Деньги родителей помогли с освобождением. Санёк жил на «хате» с такими же, как он, «братвой». Денис пришёл к нему. Они сидели за столом, покрытым водкой, закуской и пачками денег, с людьми, на чьих лицах была написана привычка к насилию и власть.
— Что это, Сань? — тихо спросил Денис, отодвигая предложенную ему рюмку.
— Жизнь, брат, — хмуро ответил Санёк, но в его глазах читался вызов. — Тут свои правила. Тут сила решает. Как на зоне. Только вольница. И деньги. Настоящие.
— А родители? Оля?
— Родителям сейчас лучше не знать. Им и так хватает горя. А Олю… — Санёк потупил взгляд. — Её уже не спасти обычными способами. Тут нужны деньги. Много денег. И связи. А это — даёт и то, и другое.
Денис понимал. Он понимал, что чистый путь для них закрыт. На них было клеймо. Клеймо зэков. И этот мир, мир диких законов, или вообще их отсутствие, предлагал таким, как они, только один путь — силой и страхом брать то, что не дают по-хорошему. Он посмотрел на брата, на его новые, жёсткие, повзрослевшие черты, и увидел в них отражение самого себя. Своё отражение в треснувшем, кривом зеркале новой российской реальности.
— Ладно, — сказал Денис, наливая себе наконец водки. — Если так, то будем держаться вместе.
Он тоже вошёл в «бригаду». И очень быстро, благодаря уму, хладнокровию и той самой железной репутации, которую заработал в тюрьме, стал не просто рядовым «бойцом», а одним из ключевых людей, «смотрящим» за несколькими районами. Они «крышевали» рынки, цеха, магазинчики. Их боялись. Уважали. Им платили. И их собственные родительские магазинчики, которые Михаил и Женя с таким трудом поднимали, теперь почему-то обходили стороной. Никто не приходил за «крышей». Никто не ломал стеллажи. Михаил сначала не понимал, радовался везению, думал, что их репутация «несчастных родителей» защищает. Потом, увидев однажды в городе своего старшего сына — в дорогой кожаной куртке, выходящего из такого же дорогого, чёрного BMW в окружении крепких, молчаливых парней, — всё понял. Их сыновья стали теми самыми бандитами, от которых когда-то спасся Михаил, уйдя с трассы. Только теперь они защищали свой дом. Кривым, страшным, жестоким, но единственно возможным в их мире щитом.
Михаил не сказал им ни слова. Он не мог. Он сам, своим бездействием, своим отчаянием, загнал их на этот путь. Он молча, со стыдом и болью, принимал их помощь — дорогие подарки на день рождения, конверты с деньгами, которые Женя со слезами отказывалась брать, но брала, потому что надо было платить за дорогой, закрытый реабилитационный центр для Оли. Потому что девочка, которую когда-то защитили с такой яростью, теперь медленно умирала от героиновой иглы, и спасти её могли только огромные деньги и чудо. И это чудо теперь финансировалось рэкетом и грабежом.
Так семья раскололась на два берега, разделённые рекой крови и вины. На одном — Михаил и Женя в их приторговывающем, полулегальном мирке «честного бизнеса», с постоянным страхом за детей и гложущим чувством вины, которое съедало их изнутри. На другом — Денис и Санёк в жестоком, но понятном мире силы, денег и власти, где они были царями и богами, но каждую ночь просыпались в холодном поту от кошмаров, в которых смешивались лицо убитого Артура, пустые глаза Оли и осуждающий взгляд отца.
И посредине этого разлома, над пропастью, качалась Оля. Всё ещё живая. Всё ещё их сестра и дочь. Но уже почти призрак. И кому-то из них предстояло решить, как её оттуда вытащить. Но для этого нужно было сначала самому не сорваться вниз, в ту самую тьму, которую они все теперь несли в себе.
Глава 8.
Мир за высокими, седыми от времени стенами Свято-Троицкого монастыря был другим. Не тем, который остался за воротами — шумным, грязным, пахнущим бензином, сигаретным дымом и безнадёгой. И не тем, который существовал внутри Оли последние два года — липким, химическим, выворачивающим душу наизнанку мир героинового угара, где время расплывалось, а боль на время отпускала, чтобы потом вернуться удесятерённой.
Здесь был покой. Тяжёлый, как вековой камень, но кристально чистый. Его можно было потрогать: это были шершавые стены древних келий, холодные и влажные на ощупь, гладкие ступени, отполированные тысячами босых и обутых ног за сотни лет. Ледяная вода из источника, которой она умывалась по утрам, ощущая каждой клеточкой своей кожи её живительную влагу. Здесь можно было услышать тишину — не отсутствие звука, а особое, наполненное присутствие. Тишину, в которой слышно, как падает дождь, как шуршат листья под ногами монахини, как бьётся твоё собственное, измученное сердце.
Её привезли сюда ночью, как контрабанду, как последнюю надежду. Денис вёл свой чёрный BMW молча, вглядываясь в темноту проселочной дороги. Санёк сидел сзади с Олей, завернутой в плед, и держал её за руку, чувствуя, как её пальцы судорожно сжимаются в его ладони во время приступов ломки. Она была в полузабытьи — мир плыл, как в дурном, кошмарном сне. Она помнила только ворота, скрипнувшие в ночи, как в детской страшной сказке, и лицо женщины в тёмном платке, появившееся в свете фонаря. Не старухи, а какой-то вневозрастной, со спокойными, всепонимающими глазами цвета старого льда. Матушка Антонина.
— Оставьте её, — сказала женщина её братьям, не повышая голоса. Голос был низким, мягким, но в нём была сила, не терпящая возражений. — Теперь она здесь. Идите с миром. И молитесь. Молитесь за неё и за себя.
Оля не слышала, что они ответили. Не чувствовала их объятий на прощание. Двери монастырского каретного двора закрылись глухим, окончательным стуком дуба, отсекая прежнюю жизнь, как острым ножом.
Первые недели были чистым адом. Физическим — тело, отравленное дрянью, бунтовало: рвало желчью, ломало кости, выкручивало суставы, не давало уснуть ни на минуту. Она каталась по холодному полу своей крошечной кельи, стучала головой о каменную стену, чтобы заглушить боль внутри. И душевным — стыд был таким всепоглощающим, что она прятала лицо, когда к ней подходили, забивалась в угол, словно дикий зверёк. Ей казалось, что все видят на ней клеймо: «наркоманка», «падшая», «виновница». Она ждала нотаций, проповедей, причитаний, осуждения.
Но ничего этого не было.
Матушка Антонина просто ухаживала за ней, как за тяжелобольным ребёнком. Молча поила горькими травяными отварами, от которых тошнило ещё сильнее. Молча меняла промокшее от пота и слёз бельё. Подолгу сидела рядом на табурете в полумраке кельи, читая что-то про себя — молитвы, как потом узнала Оля. Не пыталась утешить словами. Просто была рядом. Её присутствие было твёрдым, как скала, и тихим, как вечерний ветер.
Однажды, в особенно тяжёлое утро, когда Оля, рыдая от бессилия и боли, кричала: «Оставьте меня! Я сдохну и всё!», матушка Антонина, вытирая её лицо мокрым, холодным полотенцем, сказала:
— Ты не виновата, что заболела, Оленька. Вина — это когда знаешь, что есть грех, и идёшь на него с открытыми глазами. Ты не знала. Ты искала, чем утолить другую боль. Просто ошиблась дверью. Вошла не в ту.
— Какая разница? — прошептала Оля в подушку, чувствуя, как ненавидит весь мир и себя в особенности. — Я всё равно… я стала тварью. Я продавала мамины серьги… я врала… я…
— Тварь Божья, — поправила её мягко, но твёрдо монахиня. — Испачканная. Заблудившаяся. Но не безнадёжная. Ты как глина в руках Горшечника. Он может разбить сосуд, который не удался, и слепить заново. Но для этого глина должна быть мягкой. Должна позволить. Сопротивляясь, она только крошится.
Постепенно, очень медленно, физическая боль отступила. Острые приступы ломки сменились тупой, ноющей слабостью. На смену им пришла пустота. Страшная, зияющая, как прорубь в ледяном озере. Она выполняла простые послушания — мыла полы в длинной, пустынной трапезной, полола грядки в монастырском огороде под пристальным летним солнцем, помогала перебирать крупу в прохладной кладовой. Движения были механическими, мысли — тяжёлыми и беспросветными. Она смотрела на монахинь, таких сосредоточенных и мирных в их чёрных одеждах, и думала с горькой усмешкой: «Они нашли свой наркотик. Им тоже нужно во что-то верить, чтобы не сойти с ума. В Бога. В ритуал. Какая разница?»
Однажды вечером, когда она сидела на старой, замшелой скамье у монастырского пруда и смотрела, как рыжий монастырский кот лениво ловит последние солнечные лучи, к ней подсела матушка Антонина. Они сидели молча. Потом монахиня спросила, не глядя на неё:
— Скучаешь по своим?
Оля пожала плечами, обнимая себя за колени.
— Мне некуда возвращаться. Я всё там сломала. Свою жизнь. Их жизнь.
— Ты ничего не сломала, кроме себя. И то — временно. Они, твоя семья… они тебя любят любую.
— У меня самые лучшие родители на свете... но я их подвела. Я их всех подвела. Мои братья... они бандиты. Они стали бандитами из-за меня... — голос Оли сорвался. — «Из-за меня они стали убийцами. Преступниками. Из-за меня один человек мёртв».
— Человек, который сделал тебе великое зло, — тихо сказала матушка Антонина, глядя на воду. — Это не оправдывает убийство. Ничто не оправдывает отнятие жизни. Но объясняет их поступок. Они поступили по-варварски. Как в диком лесу. Потому что вокруг них в тот момент был дикий лес. И они выбрали тот способ защиты, который знали — силу и ярость. Они хотели спасти тебя, но потеряли себя. Это трагедия. Но трагедия — не конец. Иногда это начало долгого пути обратно.
— А какой есть ещё путь? — с прежней горькой усмешкой спросила Оля.
— Прощение, — просто сказала монахиня.
Оля фыркнула.
— Я его никогда не прощу. Его… и себя.
— Я не о нём. Я о себе. О тех, кого ты любишь. И кто любит тебя. Ты должна простить себя, Оля. Это самое трудное. Пока ты носишь в себе этот камень самоосуждения, ты не живая. Ты — ходячий памятник своей вине. А памятники холодные и никому не нужны. Ты хочешь быть памятником?
Оля ничего не ответила. Но слова, тихие и твёрдые, как камешки, засели где-то глубоко, в самой сердцевине её оцепенения.
Перелом случился в самый обычный, дождливый день. Она несла ведро с яблоками из монастырского сада в погреб. На мокрых после дождя каменных ступенях она поскользнулась и упала. Яблоки покатились по грязным плитам двора, некоторые треснули, обнажив белую мякоть. Она сидела на земле, с разбитой в кровь коленкой, в мокром от дождя платье, и вдруг её накрыло. Не боль от падения, а отчаяние. Такое простое, детское, не связанное с наркотиками или насилием: «Вот я неуклюжая. Вот у меня ничего не получается. Вот все яблоки испачканы». И она заплакала. Не тихо, как обычно, а взахлеб, по-ребячески, уткнувшись лицом в грязные, порезанные ладони, всхлипывая и трясясь.
Плакала долго. А когда подняла голову, размазав по лицу слёзы и грязь, увидела, что несколько монахинь уже молча собрали яблоки, вытерли их тряпкой, сложили обратно в ведро. Никто не ругал. Никто не смотрел с жалостью или раздражением. Одна из них, совсем молоденькая послушница с веснушками и добрыми глазами, просто подала ей чистый, грубый платок.
— Бывает, — сказала она и улыбнулась. — Я вчера целый таз квашеной капусты в погребе перевернула. Слава Богу, не на ковёр. Иди-ка, переоденься, а коленку мы обработаем.
И Оля впервые за много-много месяцев рассмеялась. Смех был неуверенным, хриплым, как скрип несмазанной двери, но это был смех. Не над чем-то. Просто оттого, что сквозь тучи выглянуло солнце и осветило мокрые камни двора, и они заблестели, как серебро. И мир на секунду перестал быть враждебным и осуждающим. Он стал просто миром. С мокрыми ступенями, разбитыми коленками, добрыми, немного странными людьми в чёрном и рыжим котом, с достоинством наблюдающим за всем этим.
После этого она стала замечать красоту. Ту самую, простую, на которую раньше не обращала внимания. Как иней причудливыми узорами ложится на стекло её кельи зимним утром. Как пахнет свежеиспеченный, тёплый хлеб из монастырской пекарни. Как старый монах-звонарь, сгорбленный, почти слепой, точно знает, за какую верёвку потянуть, чтобы каждый из колоколов на звоннице запел свою неповторимую, медную, пронизывающую душу песню. Эта песня сначала резала слух, а потом стала частью её дня — утром, в полдень, на вечерней службе.
Она начала молиться. Не потому, что надо, а потому, что не могла иначе. Сначала это были просто слова, заученные, как заклинание, бессмысленные и пустые. Потом в словах стала проступать суть. Она просила не о чуде. Она просила сил. Силы жить. Силы простить себя. Силы однажды посмотреть в глаза братьям не с тем жгучим стыдом, который грыз её изнутри, а с чистым взглядом. Чтобы они увидели, что она не погибла. Что их жертва — не напрасна.
Матушка Антонина давала ей читать. Не только Псалтирь и Жития святых. Стихи Ахматовой, Цветаевой, прозу Бунина, Паустовского. «Чтобы душа училась чувствовать не только боль и горечь, но и восторг, и нежность, и тихую грусть, — говорила она. — Бог — в красоте тоже. Во всём, что трогает сердце». Оля читала при свете керосиновой лампы (электричество в кельях было не всегда) и плакала над строчками — теперь это были слёзы очищения, а не отравы. Слёзы от того, что мир, оказывается, может быть таким прекрасным и таким хрупким одновременно.
Прошёл год. Потом другой. В монастыре ей предложили остаться, принять постриг. Матушка Антонина говорила с ней серьёзно: «Здесь тебе покой. Здесь ты нашла Бога. Ты можешь посвятить Ему жизнь». Оля долго думала. Дни напролёт молилась, ходила по тропинкам, смотрела на звёзды из своего окошка. И сказала «нет».
— Я благодарна. Вы спасли мне жизнь. Больше, чем жизнь — душу. Но мой путь — не здесь, за стенами. Мой путь — в мире. С Богом в душе, но в миру. Я хочу семью. Хочу помогать таким, как я. Хочу… хочу жить. По-настоящему. Не прятаться.
Матушка Антонина кивнула, и в её глазах мелькнуло не разочарование, а тихая, светлая радость.
— Это и есть самый трудный путь. Но ты права. Спасение — не в бегстве от мира, а в умении жить в нём, не сгорая. Бог благословит тебя, дитя моё.
В день её возвращения приехали братья. Они стояли у монастырских ворот в своих дорогих, но теперь как-то неуместно ярких и громких куртках, с огромными, купленными наспех букетами цветов в руках, похожие на провинившихся школьников. Они изменились. Сильно. Денису было уже двадцать пять, он выглядел взрослым, серьёзным мужчиной, в его взгляде появилась усталая, жёсткая мудрость, а в движениях — уверенная, сдержанная сила. Санёк, тоже возмужавший, но в его глазах всё ещё читалась некоторая тревожная готовность, бдительность человека, привыкшего жить в режиме угрозы. Но когда они увидели её, выходящую из ворот в простом ситцевом платье, с длинной косой выбивающуюся из под плотка, и лежащую на груди. С чистыми, спокойными, глубокими глазами, они оба замерли. И Денис, этот железный, непробиваемый человек, уронил цветы на землю и, не стесняясь, вытер ладонью глаза, повернувшись к машине.
— Сестрёнка, — хрипло сказал Санёк, и в его голосе снова послышались нотки того, мальчишеского, заботливого брата, которого она помнила и любила.
— Здравствуйте, братья, — тихо улыбнулась она.
Они обнялись молча, трое, посреди пыльной проселочной дороги. Не было бурных излияний, слёз, просьб о прощении. Было просто возвращение. Частички их семьи, которую они когда-то с такой яростью защитили и так страшно разбили. Снова, пусть и со шрамами, они нашли своё место рядом друг с другом.
В машине, глядя в окно на мелькающие леса и поля, Оля сказала, не оборачиваясь:
— Я всё помню. И благодарна вам. Больше, чем могу выразить. Но я не хочу, чтобы вы продолжали… то, чем занимаетесь.
Денис взглянул на неё через зеркало заднего вида. Его глаза встретились с её глазами в отражении.
— Мы уже… на распутье, Оль. Времена меняются. Эти силовые методы, крышевание… это уходит. Слишком много внимания, слишком много конкуренции. Нужен легальный бизнес. Чистые деньги. Мы с Саньком уже думаем об этом.
— Думайте быстрее, — мягко, но с неожиданной для неё твёрдостью сказала она. — У меня на вас другие планы. Вы мне нужны. Живыми. Свободными. Чтобы у ваших будущих племянников и племянниц были лучшие на свете дядьки. Чтобы мама с папой наконец-то спали спокойно. А не вздрагивали от каждого звонка.
Санёк, сидевший на переднем, пассажирском сиденье, рассмеялся, сдержанно, по-новому, без прежней озлобленности.
— Барышню из тебя сделали, Оль. С характером. Настоящим.
— Да, — согласилась она, поворачиваясь к нему и улыбаясь той самой, новой, спокойной улыбкой. — Сделали. И я ни капли не жалею. Спасибо что привезли меня сюда два года назад.
Она смотрела на дорогу, ведущую к дому, к маме и отцу, к новой, неизвестной, но уже не страшной жизни. В кармане её простого платья лежала маленькая, тёплая от руки медная иконка — образ Спаса Нерукотворного, подаренный матушкой Антониной на прощание. И внутри, на месте чёрной, выжженной дыры, которая грызла её столько лет, теперь был тихий, но прочный, нерушимый свет. Он не обещал, что будет легко. Он не обещал, что прошлое забудется. Он просто давал силы идти. Домой. И жить. День за днём. Шаг за шагом. Как капельки дождя, точившие камень монастырской стены — медленно, но верно.
Глава 9.
Нулевые пришли не с грохотом салюта, а с мерным гулом дизельных генераторов на нефтяных вышках и рёвом сваебойных машин на стройках. Их город, серый и обшарпанный, начал потихоньку обрастать новой плотью — стеклянно-бетонными банками, торговыми центрами с неоновыми вывесками, элитными жилыми комплексами с позолоченными буквами на фасадах. Дикие девяностые, с их романтикой беспредела, быстрыми деньгами и кровью, доживали последние дни. На смену браткам в малиновых пиджаках и с обрезами в спортивных сумках приходили люди в строгих костюмах от «Armani», с дипломами MBA, с холодными глазами и пониманием, что закон — это не просто слово в уголовном кодексе, а сложный, гибкий инструмент, который можно использовать, а не только нарушать.
Денис и Сашка чувствовали этот ветер перемен кожей, каждым шрамом, каждой старой болью в костях. Их «бригада» всё ещё была сильна, но воздух вокруг стал другим, разряженным. Те, кого они «крышевали» — владельцы ларьков, мелких цехов, автозаправок — теперь хотели не защиты от рэкета, а «стабильности» для привлечения кредитов и инвестиций. Местные власти, раньше закрывавшие глаза на многое за «N-ную плату» , теперь требовали «цивилизованного подхода» и «законности». Воровать и грабить стало не столько опасно, сколько невыгодно. А главное — изменились они сами.
Денису было уже под тридцать. Он прошёл вторую, короткую, но от этого не менее унизительную и жестокую отсидку — «за превышение пределов самообороны» в одной из разборок с конкурирующей группировкой. Тюрьма — уже вторая — не сломала его, но отточила, как алмаз. Он видел, как на воле сгорали, спивались или гибли в бессмысленных перестрелках те, кто не сумел вовремя соскочить, переобуться. Видел, как их собственный «бизнес» становится анахронизмом, пережитком лихих лет. И видел глаза Оли, когда она приезжала к нему на свидание — не с осуждением, а с тихой, бесконечной печалью. И с надеждой. Эта надежда в её глазах жгла его сильнее любого следователя.
Он сидел в своём новом, просторном, но нарочито аскетичном кабинете в только что купленном ими же трёхэтажном здании в центре города. На столе — компьютер, факс, несколько папок. На стене — ни одной картины, только серый монотонный цвет. Санёк, более импульсивный, всё ещё тяготел к старым, проверенным методам. Он вошёл, не постучав, бросил на стол пачку денег, туго перетянутую банковской лентой.
— Опять этот Спиридонов, владелец сети аптек, тормозит с выплатами, — говорил Сашка, постукивая костяшками пальцев по стеклу стола. Лицо его было напряжённым. — Уже второй месяц тянет. Надо бы к нему с «гостями» зайти, напомнить. Чтобы другим неповадно было.
— Не надо, — спокойно, но с той непререкаемой интонацией, которую он выработал за годы руководства, сказал Денис, не отрываясь от документа. — Спиридонов теперь не просто аптекарь. У него связи в мэрии, договорённости с федеральной сетью. И он теперь ждёт от нас не «крышу», а партнёрство. Войти в долю в его новом торговом комплексе. Проинвестировать, так сказать. Мы легально вкладываем деньги, и легально получаем свою долю, свой процент. Всё по закону, со всеми бумагами.
— Легально? — Санёк усмехнулся, плюхнулся в кресло напротив. — Мы-то с тобой, брат, не очень легальные люди. Наши биографии… как он на это посмотрит?
— Посмотрит на наши деньги, — отрезал Денис, наконец поднимая глаза. — И на нашу способность решать вопросы. Только теперь вопросы решаются не обрезом, а звонком нужному человеку или правильно оформленным контрактом. Пора, Саня. Пора выходить из тени. Оля права была. Нам нужны не «общаки» и поножовщина, а счета в банках, контракты, репутация. Чтобы наши дети… — он запнулся. У них ещё не было детей. Но мысль о них, о будущем, уже витала в воздухе, как призрак, одновременно пугающий и манящий. — Чтобы на нас не показывали пальцем. Чтобы родители не краснели.
Решение далось нелегко. Пришлось проводить болезненные, иногда кровавые «разборки» внутри собственной же структуры. Пришлось «отстегивать» самым беспокойным, агрессивным и неспособным к переменам членам команды, отправляя их «на пенсию» с хорошими, по меркам их мира, отступными. Некоторых пришлось… убеждать силой. Старые привычки умирали с трудом. Пришлось нанимать бухгалтеров — умных, бледных девушек с высшим образованием, которые с опаской смотрели на новых хозяев. Наняли юриста — молодого, алчного циника, который за большие деньги был готов замолчать любое прошлое. Они создали ООО «Сергеев и Ко» — формально занимавшееся грузоперевозками, складской логистикой и «консалтингом». По сути, это была легальная крыша для их прежних активов и начало нового, непонятного пути.
Переломным моментом стала встреча с отцом. Михаил, уже седой, но всё ещё крепкий, похожий на старый, могучий дуб, пришёл к ним в офис — по настойчивому приглашению Жени, которая выступала миротворцем. Он осмотрел стерильные кабинеты, компьютеры, девушек-секретарш за стойкой, и его лицо оставалось непроницаемым. Он вошёл в кабинет Дениса, сел, не снимая пальто, и спросил без предисловий:
— И что, теперь вы бизнесмены? — в его голосе не было ни насмешки, ни одобрения. Была усталость.
— Стараемся, пап, — сказал Сашка, пытаясь говорить уверенно, но под взглядом отца его уверенность таяла.
— А тот ваш… «крышной» бизнес? Всё, что было?
— Сворачиваем, — честно ответил Денис, глядя отцу прямо в глаза. — Постепенно. Мирно. Насколько это возможно.
Михаил долго смотрел на них, и в его глазах читалась целая буря: облегчение, гордость, и всё та же, неистребимая, выстраданная вина. Вина за то, что не уберёг, не предотвратил, не смог дать другой путь.
— Смотрите, — выдохнул он, поднимаясь. — Чтобы чисто. Чтобы я и ваша мать не краснели, глядя на вас. И чтобы… чтобы вам не пришлось за это снова платить. Вы и так заплатили сполна. Своей молодостью. Своей… чистотой.
Они поняли его. Заплатили годами за решеткой, кусками своей души, невинностью, которую уже не вернуть. Теперь они покупали себе шанс на другую жизнь. Взрослую, сложную, но без решёток.
---
Оля вышла замуж за своего бывшего однокурсника по педагогическому университету, который окончила после реабилитации. Сергей, тихий, спокойный программист, с добрыми, немного растерянными глазами за очками и абсолютной, почти детской верой в добро и справедливость. Он знал её историю — не всё, но достаточно, чтобы понять масштаб боли и силу, которая потребовалась ей, чтобы выжить. И это не испугало его, а, кажется, сделало его любовь ещё более бережной, трепетной. Он был её антиподом — человек из нормального, благополучного мира, где проблемы решаются за компьютером, а не кулаками. И в этом было её исцеление.
Свадьба была скромной, но удивительно светлой. Проходила в маленьком ресторанчике, который арендовали на сутки. Оля была в простом белом платье без фаты. На свадьбе, кроме родителей и братьев, были несколько её подруг из университета и монастырская подруга-послушница, получившая редкий увольнительный. Денис и Сашка стояли с ней рядом, в дорогих, но непривычно тесных для их широких плеч строгих костюмах. Они излучали такую мощную, почти физическую ауру защиты, что некоторые гости невольно сторонились их. Но когда Оля бросала букет, а потом, смеясь, обнимала их по очереди, в их глазах таял лёд, и они снова, на мгновение, становились теми мальчишками, которые когда-то мечтали о сестрёнке.
Оля родила первого сына через год. Назвала Мишей — в честь отца. Когда она положила крошечный свёрток в руки Михаилу, тот расплакался — впервые за много-много лет. Тихими, бесшумными слезами старика, который увидел продолжение. Потом родилась дочка, Вероника — имя было предложено Женей и принято всеми как самое естественное и правильное. Третьим стал Илья. Их дом, купленный Денисом и Саней в хорошем, спокойном районе, был полон смеха, игрушек, запаха детской присыпки и того самого мира, за который они когда-то так яростно сражались кривыми, кровавыми методами.
Оля не лезла в дела братьев, но была их тихим, нерушимым моральным компасом. Она могла позвонить Денису и просто спросить: «Как ты?», и в этом вопросе он слышал всё: «Ты на верном пути? Ты в безопасности? Ты помнишь, ради чего всё это?» Он научился отвечать честно. Иногда это был просто тяжёлый вздох в трубку: «Трудно, сестрёнка. Но держимся».
Однажды, когда её старшему, Мишке, было лет пять, он спросил у дяди Дениса, того самого большого, сильного дяди, который привозил самые крутые машинки:
— А ты кто? Ты сильный?
Денис, который в тот момент помогал чинить сломавшуюся калитку, присел перед ним на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Он посмотрел в серьёзные детские глаза.
— Я твой дядя. И я сильный для того, чтобы тебе никогда не пришлось быть сильным так, как мне. Понял?
Мальчик кивнул, не поняв до конца, но почувствовав важность момента. И побежал дальше, к своим игрушкам. Денис смотрел ему вслед, и в его груди что-то сжималось — смесь бесконечной нежности и острого, жгучего страха за это хрупкое, беззащитное существо.
---
Денис женился последним. Его избранницу звали Ирина. Она была на много моложе его, бывшая стюардесса на международных рейсах, яркая, смелая, с лёгким, заразительным смехом и умением видеть суть людей. Она не боялась его прошлого. Она видела в нём не бандита, а уставшего воина, закованного в броню из стали и льда, который ищет тихую гавань. И она дала ему эту гавань. И дочь, Анечку, которая стала светом его очей, его слабостью, его самым уязвимым местом и самой главной причиной жить по-новому. Денис, глядя на это хрупкое создание с кудряшками и огромными голубыми глазами, клялся себе, что весь грязный, жестокий мир останется за порогом их дома навсегда. Он строил бизнес уже не для власти или денег, а для будущего. Для того, чтобы имя его дочери было чистым. Чтобы она могла гордиться отцом. Или, по крайней мере, не стыдиться.
Санёк нашел свою судьбу в лице Ларисы, спортивного врача, которая когда-то в конце девяностых помогала ему залечивать последствия уличных драк и разборок. Она была ему ровней — такая же упрямая, прямая, с жёстким характером и стальным стержнем внутри. Она видела в нём не преступника, а раненого, запутавшегося мужчину с добрым, но искалеченным сердцем. У них родились два сына-погодка, Костя и Антон. Сашка, всегда бывший более эмоциональным и открытым, полностью растворился в отцовстве. Он водил мальчишек на футбол, учил их драться (теперь уже строго в спортивной секции, с тренером и по правилам), и строго-настрого, с суровостью, которую они не могли ослушаться, запрещал когда-либо связываться с теми, кто «решает вопросы» силой. «Сила — для защиты слабых, а не для нападения. Запомните раз и навсегда».
Их легальный бизнес, после первых неуверенных шагов, пошёл в гору. Оказалось, их умение организовывать людей, договариваться (или жёстко, но уже в рамках закона, настаивать), чутьё на риск и умение видеть выгоду прекрасно работали и в мирном поле. Они открыли один из первых в городе автосалонов по продаже подержанных иномарок из Европы. Затем сеть шиномонтажек и автомоек. Вложились в строительство складских комплексов на окраине. Деньги, которые раньше текли рекой из ниоткуда в никуда, в «общаки» и на взятки, теперь работали, приносили дивиденды, платили налоги. У них появились официальные доходы, кредитные истории, они стали уважаемыми, хотя и немного побаиваемыми, членами местного бизнес-сообщества.
Но прошлое не отпускало. Оно приходило по ночам. Денису снился один и тот же сон: он стоит над телом Артура в той вонючей комнате, а вокруг — не лица наркоманов, а лица его дочери Ани, жены Ирины, сестры Оли. Они смотрят на него не с укором, а с бесконечной печалью и вопросом: «Папа, дядя, брат… это ты?» Он просыпался в холодном поту, сердце колотилось, как молот. И только тёплый бок Ирины, её спокойное, ровное дыхание, запах её красивого тела, возвращали его в реальность. Он обнимал её во сне, прижимался к ней, как к якорю.
Иногда, в редкие минуты затишья, когда не было срочных дел, братья выезжали на озеро, к тому самому, старому дому, где теперь жили Михаил и Женя. Сидели на крыльце, курили (Денис уже почти бросил, Саша — нет, говорил, что это последнее удовольствие), молчали, глядя на воду, которая была такой же тёмной и неподвижной, как и много лет назад.
— Снится? — как-то спросил Санёк, не глядя на брата, выпуская струйку дыма.
— Снится, — кивнул Денис. — И тебе?
— И мне. Мне снится, что я его толкаю. И не могу остановиться. Он летит, а я кричу, но звука нет.
— Мы его уже не воскресим, — сказал Денис, но это была не констатация, а горькое, выстраданное сожаление. Даже о таком человеке. Потому что это была не просто смерть — это была точка невозврата для них самих.
— Нет, — согласился Санёк. — Но мы живём. Наши дети живут. Оля счастлива. Родители… более-менее спокойны. Это, наверное, и есть наша расплата. Не забывать. И жить дальше. Стараться каждый день быть лучше. Чем вчера.
Они сидели, два крепких, состоявшихся мужчины, у которых было почти всё, о чём можно мечтать в этой новой, сытой, уверенной России начала нулевых: деньги, статус, семьи, уважение. И призрак юности, тёмный, кровавый и неотпускающий, который всегда будет тенью следовать за ними, холодным дыханием на затылке. Но они научились с ним жить. Не оглядываться. Смотреть вперёд — на воду, на закат, на будущее, которое они теперь строили своими, пусть и испачканными когда-то, но старающимися быть чистыми руками.
А в доме, через окно, за ними наблюдали Михаил и Женя. Он обнял её за плечи. Они видели профили своих взрослых сыновей, их задумчивые, уставшие лица.
— Ничего, — тихо сказала Женя, повторяя своё старое, выстраданное заклинание, которое стало их семейной молитвой. — Ничего, Миш. Как-нибудь. Доживём.
— Уже дожили, — поправил он её, и в его голосе впервые за много-много лет прозвучала не тяжесть обязанности и вины, а тихая, усталая, но настоящая благодарность. Благодарность за то, что выжили. Все. За то, что семья, разбитая вдребезги ударом судьбы и собственными ошибками, каким-то чудом, ценой невероятных усилий и потерь, склеилась. Не идеальная, со шрамами, с тёмными пятнами в биографиях, с болью, но — живая. И в этом, в этой простой, хрупкой жизни, и был главный смысл всего пройденного пути.
Страна вокруг них становилась другой — уверенной, богатой, циничной, но стабильной. Их личная история, начавшаяся с тихого краха империи у телевизора в декабре 1991-го, прошла через ад девяностых и вынырнула в относительное, настороженное спокойствие нулевых. Они прошли полный круг. От распада — через хаос и насилие — к новому порядку. Хрупкому, купленному дорогой ценой, но своему.
И пока их дети и внуки резвились на лужайке перед домом, а Оля накрывала на стол, вынося тот самый, монастырский самовар, они все — Михаил, Женя, Денис, Сашка — знали одну простую, незыблемую вещь. Их история не закончена. Она просто перешла в новую главу. Главу, в которой главными героями будут уже не они. И в этом — в возможности передать эстафету жизни, пусть и с грузом памяти, но вперёд, в чистые руки — и был смысл всего, что они пережили. Всей той боли, крови, слёз и тихой, повседневной отваги.