Антонина Ивановна точно знала: если зять начинает называть тебя «мамулей» и приносить зефир в шоколаде без повода, это к вопросу о переоформлении собственности. Квартира Антонины Ивановны — крепкая сталинка с высокими потолками и дубовым паркетом, пережившим три денежные реформы, всегда была для ее зятя Игоря чем-то вроде священного Грааля. Только Грааль этот почему-то занимала «излишне бодрая пенсионерка». Женщина знала, что зять уже давно положил глаз на эту квартиру. Теперь же его план переходит в фазу активного исполнения.
— Вы кушайте, мамуля, кушайте, — Игорь подвигал вазочку, сияя свежевыбритыми щеками. — Мы тут с Оленькой подумали… Зачем вам эта громадина? Тут же пыли — тонны. А в Новой Москве сейчас такие таунхаусы, просто мечта! Воздух — как в Альпах, соседи — сплошь интеллигенция, и магазин на первом этаже.
Антонина Ивановна аккуратно откусила край зефира. Она видела зятя насквозь, как рентгеновский аппарат в поликлинике. Игорь работал «в девелопменте», что на простом языке означало умение убедительно обещать золотые горы, строя их из песка и тумана.
— В Альпах, говоришь? — Антонина Ивановна прищурилась. — А кто там коров пасти будет? Я или ты?
— Мам, ну при чем тут коровы! — Оля, дочь Антонины, вошла в кухню. Она старалась не смотреть на мать и прятала глаза, это было явно заметно. Оля всегда была слабой на характер, вся в покойного отца, который мог три часа извиняться перед дверным косяком, если случайно задел его плечом. — Просто нам действительно тесно. Димка растет, ему нужна отдельная комната, а у тебя тут три…
— У меня здесь не три комнаты, Оля. У меня здесь сорок лет жизни, — отрезала Антонина. — В этой гостиной мы праздновали новоселье, в шкафчике сервиз, который нам тогда подарили. А в кабинете отец чертежи свои хранил. Куда я это все дену? В твой таунхаус из гипсокартона?
Вечер закончился предсказуемо: Оля расплакалась, Игорь обиделся, надулся и стал похож на перекормленного хомяка, а Антонина Ивановна ушла в свою комнату и заперлась на задвижку. Она знала, что это только первый раунд.
Но она даже не подозревала, что Игорь уже подготовил «тяжелую артиллерию».
***
Через два дня, когда Антонина вернулась из магазина, она обнаружила в коридоре чужие сапоги. В гостиной, на антикварном диване, сидела женщина неопределенного возраста с лицом, застывшим в маске профессионального сочувствия.
— Антонина Ивановна, знакомьтесь, это Элеонора, — бодро представил Игорь. — Она эксперт по… э-э… оптимизации пространства. Поможет нам оценить антиквариат. Мы же не можем тащить в новую жизнь весь этот хлам.
— Этот хлам, Элеонора, — Антонина даже не сняла пальто, — называется «гарнитур мастерской Шмидта». А вы, судя по выражению лица, эксперт по выносу чужого имущества.
Элеонора не смутилась. Она встала и начала медленно прохаживаться по комнате, касаясь пальцами спинок стульев.
— Печально, — изрекла она. — Ценности мало, реставрация съест всё. Но вот этот секретер… Игорь упоминал, что в нем есть двойное дно?
Антонина Ивановна застыла. О секретере и его тайнике знал только Виктор. И, видимо, маленькая Оля, которая когда-то подсмотрела, как отец прячет туда «заначку» на черный день.
— Нет там ничего, — жестко сказала Антонина. — Игорь, выведи даму. Я очень устала и хочу попить чай.
Но Игорь уже не улыбался. В его глазах блеснул тот самый азарт, который бывает у людей, почуявших легкие деньги. Он подошел к секретеру и потянул за ручку.
— Мам, ну чего вы ломаетесь? Мы же семья. А если вдруг там лежат облигации или… ну, что там папа прятал? Это же пойдет на благо нашего Димки.
— Игорь, а ну отойди от стола! Это не твоя вещь.
— А чья? Половина квартиры по закону — Олина! Значит, и мебель общая.
Это был момент, когда в атмосфере тихой семейной мелодрамы вдруг неожиданно начался триллер. Антонина Ивановна поняла: они не просто хотят ее перевезти. Им нужны деньги, которых у Виктора никогда официально не было, но слухи о его «наследстве профессора» ходили по родне десятилетиями.
Когда Игорь начал буквально вытряхивать ящики секретера на ковер, в дверь позвонили. Звонки были настойчивыми, три длинных гудка — так звонили только в старые времена, когда приносили телеграммы.
Дверь открыли, на пороге стоял человек. Высокий, в безупречном сером пальто, с тростью и в высокой шляпе, которая совсем не соответствовала его внешности и смотрелась нелепо. На вид ему было около семидесяти, но в движениях чувствовалась пружинистая сталь.
— Антонина Ивановна? — он приподнял шляпу. — Простите за поздний визит. Меня зовут Аркадий Львович. Я адвокат. Точнее… душеприказчик вашего супруга по линии его «неофициальных изысканий».
Игорь замер с очередным ящиком в руках. Оля вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Каких еще изысканий? — буркнул зять. — Тесть был инженером.
— О, он был великим инженером, — улыбнулся Аркадий Львович, проходя в квартиру с такой уверенностью, будто он сам ее проектировал. — Но еще он был человеком редкой предусмотрительности. Он знал, Игорь… кажется, вас зовут Игорь? Он знал, что наступит день, когда «молодые и энергичные» решат, что старые стены слишком тесно жмут им в плечах.
Адвокат подошел к секретеру, брезгливо отодвинул Игоря и нажал на едва заметный выступ в углу панели. Раздался сухой щелчок. Планка отошла, открывая узкую нишу.
Игорь подался вперед, его дыхание стало тяжелым. Оля ахнула. В нише лежал конверт и старая, обернутая в ветошь железная коробка из-под чая.
— Ну! — выдохнул Игорь. — Там что? Золото? Валюта? Ценные бумаги?
Адвокат медленно вскрыл конверт.
— Здесь письмо. Для вас, Антонина Ивановна. И… документы.
— Что же там написано? — голос Антонины дрогнул. — Читайте скорей!
Аркадий Львович откашлялся и начал читать сухим, ровным голосом: «Дорогая Тоня. Если ты читаешь это, значит, наш зять всё-таки доломал секретер. Или его жадность испытывает твое терпение. Я всегда знал, что Игорь — человек короткого горизонта. Он видит возможности, но не замечает обстоятельства. Он видит квадратные метры, но не замечает людей. В этой коробке лежит то, что я копил всю жизнь».
Игорь дрожащими руками схватил коробку и сорвал крышку. Его лицо вытянулось. В коробке не было золотых слитков. Там лежали пачки старых советских квитанций, пожелтевшие вырезки из газет и… ключи. Много старых ключей.
— Это что, шутка?! — заорал Игорь. — Что это за макулатура? Где деньги?
— Это не макулатура, — адвокат поправил очки. — Это документы о кооперативе, который Виктор организовал в конце восьмидесятых. А вот это, — он вытащил из-под пачки бумаг свидетельство, — документ на владение земельным участком и домом в Подмосковье. Поселок «Наука».
Оля охнула:
— «Наука»? Это же там, где дача у академиков? Это же стоит бешеных денег!
— Стоило бы, — прервал ее Аркадий Львович. — Если бы не одно «но». Виктор оформил это имущество в закрытый фонд. Согласно его воле, дом и квартира не могут быть проданы, разделены или сданы в аренду в течение тридцати лет с момента его смерти, если в них проживает его супруга. А если кто-то из родственников попытается принудительно изменить место жительства Антонины Ивановны…
Адвокат сделал паузу, глядя в глаза Игорю.
— …то всё имущество автоматически переходит в собственность государства, в фонд поддержки молодых талантов. А родственники теряют право на наследство.
В квартире воцарилась тишина. Такая густая, что было слышно, как на лестничной клетке скрипит дверь лифта. Игорь стоял, бледный, сжимая в руках пустую коробку из-под чая. Его «девелоперский» план рассыпался, как карточный домик.
— Значит… мы не можем ее продать? — прошептала Оля.
— Вы не можете ее даже перекрасить без согласия Антонины Ивановны, — любезно добавил адвокат. — Более того, Виктор предусмотрел ежемесячную выплату для Антонины из средств фонда. Хватит и на лекарства, и на ремонт, и на то, чтобы нанять помощницу по хозяйству.
— Мамуля… — начал было Игорь, но голос его сорвался на фальцет.
— Иди, Игорь, — Антонина Ивановна впервые за вечер улыбнулась. — Иди, оптимизируй пространство в своей съемной квартире, у тебя как раз для этого есть специалист. Оля, ты можешь остаться, если конечно хочешь. Но только перестань плакать и цени то, что у тебя есть, а не старайся отнять все у других.
Когда за Игорем закрылась входная дверь (он ушел тихо, даже не хлопнув, словно боялся, что стены квартиры обрушат на него свой гнев), Аркадий Львович присел к столу.
— Чаю, Антонина Ивановна? — спросил он.
— Обязательно, Аркадий Львович. У меня и зефир есть. Игорь принес, постарался для нас.
— А вы знаете, — адвокат хитро подмигнул, — Виктор ведь действительно был гением. Он знал, что жадность — лучший способ заставить человека прочитать юридический документ до конца.
Антонина Ивановна смотрела на старый секретер. Ей казалось, что из его темных углов на нее смотрит муж — с той самой лукавой искрой в глазах. Жизнь после семидесяти вдруг перестала казаться затянувшимся эпилогом. Она только что поняла, что у нее впереди еще целый том — и она сама будет его автором.
— Знаете, Аркадий, — сказала она, разливая чай в старые фарфоровые чашки, — мой папа мне говорил, что вещи, взятые без спроса, имеют привычку возвращаться за своим владельцем в самый неподходящий момент. И они редко приходят одни — обычно они приводят с собой расплату.
В гостиной уютно тикали часы. Впервые за много лет Антонина Ивановна не чувствовала себя лишней в свой квартире. Она была дома. И этот дом был защищен не только стенами, но и любовью, которая оказалась сильнее времени.
Автор: Белла Ас
---
---
Наталена
Машка с самого детства была бестолковой, бесшабашной растрепой. Мама ее это очень хорошо понимала и держала свою девицу в ежовых рукавицах. И то не всегда успевала за ней уследить.
Все девочки, как девочки, а эта...
С утра в тугую корзиночку на Машкиной голове вплетены матерью разноцветные ленты: глаза Машины от этого сделались по-китайски загадочными. На плечиках висит коричневое отглаженное платьице и черный свеженький передник. Гольфики ажурные, с помпончиками. Воротничок и манжеты аккуратно, с ревом (потому что под маминым присмотром) два раза отпороты, на третий раз пришиты как следует – от середины по краям. Туфельки начищены. Чудо, что за девочка, хоть в кино снимай.
А вечером домой является чудо-юдо-рыба-поросенок! Гольфы на ногах – гармошкой! Манжеты - испачканы. На коленях прислюнявлены листы подорожника (на носу – тоже, на всякий пожарный случай). Разноцветные ленты выбились из сложносочиненной корзиночки и развеваются хвостом. Да и вообще – вся прическа такая... такая... В общем такая романтичная лохматость вполне сошла бы, если бы не колючки от бурьяна, запутавшиеся в волосах.
На кармашке черного передника расползлось жирное пятно – Машка на обеде туда положила котлету с хлебом. Она, конечно, совсем не виновата, что любит есть, когда читает. После большой перемены по расписанию стоял урок чтения. И что, голодать ей? Изменять своим привычкам? Котлетка была такая ароматная, поджаристая. Хлебушек – мягкий. Ну и...
Училка, потянув носом, вытащила у Машки котлету из кармана двумя пальцами и выкинула в урну. Маша – в рев.
- Да как так можно еду выбрасывать! Вы же сами говорили!
Класс заволновался. Память у класса отличная. Учительница Галина Петровна, молоденькая, вчерашняя студентка, совсем недавно читала ребятам грустный рассказ «Теплый хлеб». И все плакали. А Мишка Григорьев – громче всех, так ему было жалко лошадку! И сейчас он тоже орал! Галина Петровна краснела и бледнела. Урок был сорван. Она что-то там бекала-мекала – бесполезно. Учительский авторитет падал стремительно в глубокую пропасть.
Пришлось ей врать ученикам, что хлебушек она «просто положила в ведро, а вечером отнесет птичкам». Да кто ей поверит! В итоге в Машином дневнике размашисто, с нажимом, жирнющее замечание: «Сорвала урок котлетами!!!»
И на погоны – Кол! Точнее, единица, подписанная в скобочках (ед.), чтобы Маша не умудрилась исправить оценку на четверку.
После вечерней взбучки и плача Ярославны в туалете, куда ее заперли на сорок минут, стирки манжет, гольфиков и передника – вручную, под материнским присмотром, Машка дала себе зарок никогда и ни с кем не спорить. Себе дороже. Думаете, она покорилась? Как бы не так! Она просто решила все делать по-своему, не спрашивая ни у кого советов. Взрослые врут – точка. Уж сама, как-нибудь.
Вот так столовская котлета определила нелегкий Машин жизненный путь.
Отца своего она не знала. Мама рассказывала, что он геройски погиб.
- На войне? – Машка округляла глаза, которые быстро заполнялись скорбными слезами.
- Э-э-э, ну не то, чтобы... - терялась мама, — ну...
- Попал в авиакатастрофу, — на голубом глазу четко оттарабанила бабушка, мамина мама, ответ на сложный вопрос, — ушел в крутое пике!
Ну, бабушка-то знала, в какое «пике» ушел папа Маши. Но разве стоило об этом говорить маленькой девочке, как две капли похожей на своего папашеньку? Пусть вспоминает его, как героя. Героя-любовника чертова!
Красивая и смелая дорогу перешла Машиному папе, когда Наталья была на седьмом месяце. Да какая там красота: курица с длинной жилистой шеей. И ходила эта курица... как курица: вытягивая ту самую длинную шею, словно высматривая, кого клюнуть. Балерина-а-а, черт бы ее драл! И ножки у балерины были длинные, желтые, куриные. Лапки несушки, а не ноги. С Натальей близко не сравнить.
Мама Маши светилась здоровьем и полнотой. Таких женщин хочется потискать и искренне засмеяться от удовольствия:
- Ах, душечка, Наталья Петровна!
Почти по Чехову. Те же полные плечи, те же ямочки на щеках, те же румяные губки бантиком. Лет сто назад любой бородатый купчина золотой прииск к ногам Наташкиным швырнул бы: "На! Пользуйся! Дай только ручку твою облобызать!"
А теперь в моде обтрепанные цапли с куриной походкой. . .
. . . дочитать >>