Светлана смотрела на экран телефона, где мигал непрочитанный эсэмэс от риелтора, и медленно, будто боясь разбудить кого-то, открыла дверь в мамину комнату. Лидия Аркадьевна сидела в своей коляске у окна, спина прямая, как всегда, только правая рука бесполезно лежала на подлокотнике.
– Мама, нам нужно поговорить, – Светлана присела на край продавленного дивана, где когда-то сама спала в детстве.
– О чём это? – мать не повернулась, продолжая смотреть во двор.
– Я нашла вариант. Хороший пансионат за городом. Там за тобой будут ухаживать круглосуточно. Медсестры, врачи, реабилитация...
– На какие деньги?
– На деньги от твоей квартиры. Я её сдам. Пятьдесят тысяч в месяц, может, даже больше. Район хороший, ремонт свежий...
Коляска развернулась резко. Лидия Аркадьевна умела управлять ею левой рукой виртуозно.
– Ты что, совсем обнаглела? – голос матери прозвучал ровно, холодно. – Мою квартиру? Которую я тридцать лет выплачивала? Которую получила ещё при СССР, стояла в очередях, писала заявления?
– Мам, ты же понимаешь, что сиделку я больше не могу оплачивать. Она просит тридцать пять тысяч, и это минимум. А без сиделки я физически не справляюсь. Мне тоже работать надо.
– Работать! – мать усмехнулась. – Сидишь там в своей конторе, бумажки перекладываешь. Это не работа. Вот мы раньше работали, на заводе, смены по двенадцать часов.
– Мама, я бухгалтер. Это моя профессия. Мне пятьдесят пять лет, и если я брошу работу, через полгода меня никуда не возьмут. А мне на пенсию ещё пять лет.
– И что? Я тебя растила, всю себя тебе отдала. Думаешь, мне легко было? Одной? Твой отец сбежал, когда тебе три года было, помнишь? А я не сбежала. Я осталась. Работала, тебя кормила, одевала, в школу водила.
Светлана почувствовала знакомую тяжесть в груди. Как будто кто-то положил на неё мешок с песком и медленно досыпал сверху ещё и ещё.
– Мама, я не говорю, что ты плохая мать. Я просто объясняю ситуацию. Денег нет. У меня их нет. Твоей пенсии не хватает даже на половину того, что тебе нужно. Памперсы, лекарства, специальное питание...
– Ты всегда была эгоисткой, – перебила Лидия Аркадьевна. – Ещё в детстве. Всё себе, себе. Помню, как ты в десять лет на мороженое ныла. Каждый день. А у меня денег не было даже на хлеб нормальный. Но ты же не понимала. Тебе только себя жалко было.
– Мне было десять лет.
– И что? Я в десять лет уже матери по хозяйству помогала. А ты только и умела, что капризничать.
Светлана встала. В горле стоял комок, руки дрожали.
– Мама, я не хочу с тобой ссориться. Я просто сообщаю, как будет. Завтра приедет риелтор, сфотографирует квартиру. Через неделю выставим на аренду. А я подпишу договор с пансионатом "Тихая гавань". Там хорошие отзывы, я проверяла.
– Ты украдёшь мою квартиру, – мать смотрела на неё снизу вверх, и в этих глазах, когда-то голубых, а теперь выцветших, не было ни страха, ни мольбы. Только холодная ярость. – Ты меня предашь и украдёшь моё жильё. Чтобы самой жить припеваючи.
– Я буду перечислять все деньги за пансионат. До копейки. Ты это знаешь.
– Знаю я, что ты врунья. Всегда была. Помнишь, как в седьмом классе врала мне, что у тебя пятёрки по математике? А я на собрание пришла, учительница говорит, что у тебя тройки. Стыдно мне было. Перед всеми.
– Мне пятьдесят пять лет, мама.
– И что? Ты от этого честнее стала?
Светлана вышла из комнаты и тихо, очень тихо прикрыла дверь. В коридоре пахло мочой, несмотря на то, что она только вчера мыла полы. Вечная вонь, въевшаяся в стены. Она подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на своё отражение. Серое лицо, глубокие морщины от носа к губам, тусклые волосы, стянутые в хвост. Когда она стала такой старой?
В кармане завибрировал телефон. Эсэмэс от подруги Марины: "Светка, как дела? Может, в выходные в кино сходим? Давно не виделись".
Светлана набрала ответ: "Не могу. Занята". И добавила смайлик. Марина бы поняла. Марина всегда понимала. Но встречаться Светлане не хотелось. Что она ей скажет? Как объяснит, что она, взрослая женщина, застряла в этой квартире, как в болоте, и не может выбраться?
***
Она помнила, как всё началось. Три года назад, осенним вечером. Ей позвонила соседка, тётя Галя, голос был взволнованный, почти испуганный.
– Светочка, приезжай быстрее. Твоя мама упала. Я "скорую" вызвала, но ты приезжай.
Светлана тогда жила в своей однокомнатной квартире на другом конце города. Небольшая, но своя. Купленная в ипотеку двадцать лет назад, выплаченная потом, мучительно, каждый месяц откладывая. Она тогда работала в той же бухгалтерии, получала прилично, жила одна. Замуж так и не вышла. Были романы, конечно, но что-то всегда шло не так. То мужчины попадались женатые, то просто проходные. Один говорил, что она слишком зависима от матери. Другой, что слишком холодная. Светлана не спорила. Просто отпускала и дальше жила своей тихой, размеренной жизнью.
Когда она приехала, "скорая" уже увозила мать. Соседка стояла у подъезда, кутаясь в платок.
– Говорят, инсульт. Ишемический. Ты поезжай в больницу, а я тут за квартирой прослежу.
В приёмном покое Светлану встретил молодой врач с усталым лицом.
– Вы родственница?
– Дочь.
– Инсульт. Обширный. Правая сторона парализована. Возможно, восстановится частично, но это долго. Реабилитация нужна, массаж, ЛФК. Возраст у неё какой?
– Семьдесят семь.
– Понятно. Ну, будем бороться. Сейчас в реанимации. Можете посидеть здесь, потом пустят на пять минут.
Светлана села на жёсткий стул в коридоре, где пахло хлоркой и чем-то ещё, больничным, въедливым. Она смотрела на стену, где висел стенд с информацией о профилактике гриппа, и думала о том, что теперь всё изменится. И правда, всё изменилось.
Мать провела в больнице месяц. Светлана приезжала каждый день после работы. Приносила бульоны в термосе, фрукты, влажные салфетки. Лидия Аркадьевна лежала, почти не разговаривая. Правая сторона лица обвисла, речь была невнятной. Но глаза. Глаза смотрели на Светлану с той же холодной оценкой, как всегда.
Когда пришло время выписки, врач сказал прямо.
– Ей нужен постоянный уход. Она сама не встанет, не поест, не оденется. Реабилитация, возможно, вернёт ей часть функций, но это не быстро и не дёшево.
– Что значит не дёшево?
– Хороший реабилитационный центр, это от ста тысяч в месяц. Есть государственные варианты, но там очереди. И условия, знаете, не очень.
Сто тысяч. У Светланы было тридцать тысяч на счету. Зарплата пятьдесят. Мамина пенсия восемнадцать тысяч.
– А если дома? С сиделкой?
– Можно. Но сиделка тоже стоит денег. Плюс лекарства, памперсы, специальная еда, массажист, врач на дом. Посчитайте сами.
Светлана считала всю ночь. И утром поняла, что её зарплаты и маминой пенсии хватит только на самое необходимое. Сиделку она не потянет. Значит, придётся ухаживать самой.
Она взяла отпуск за свой счёт на две недели. Потом перешла на сокращённый график. Начальница смотрела на неё с сочувствием, но ничего не могла поделать. Работа есть работа. Бухгалтерия не может работать вполсилы.
Светлана перевезла мать к себе. Её однокомнатная квартира превратилась в больничную палату. Кровать с поручнями, коляска, коробки с памперсами, лекарства на подоконнике. Она спала на раскладушке на кухне, просыпалась ночами от маминых стонов, меняла памперсы, кормила с ложечки, мыла, переодевала.
Лидия Аркадьевна не говорила "спасибо". Она вообще почти не говорила. Только коротко командовала, когда речь восстановилась.
– Воды. Холодной.
– Подушку поправь.
– Не так. Я же сказала, не так!
Светлана молчала. Делала. Исправляла. Потом шла на кухню, садилась на табуретку и смотрела в стену. Иногда плакала. Беззвучно, чтобы мать не услышала.
Через полгода она поняла, что не справляется. Работа сыпалась. Начальница намекнула, что, может, стоит уволиться, раз такие обстоятельства. Светлана испугалась. Без работы она не выживет. Без работы они обе не выживут.
Тогда она наняла сиделку. Женщину лет пятидесяти, Ольгу Викторовну, из агентства. Та приходила три раза в неделю, на четыре часа. Двадцать тысяч в месяц. Светлана урезала все расходы до минимума. Перестала покупать новую одежду, не ходила никуда, даже на парикмахерскую экономила. Красилась сама, дешёвой краской из магазина.
Мать встретила сиделку с недовольством.
– Зачем ты чужую бабу привела? Я тебе не доверяю её.
– Мама, я не могу одновременно работать и ухаживать за тобой. Ольга Викторовна опытная, у неё медицинское образование.
– Она меня обворует.
– Она не будет тебя обворовывать.
– Откуда ты знаешь? Ты же на работе будешь.
Светлана не спорила. Просто ушла, хлопнув дверью. В тот вечер она первый раз в жизни напилась. Купила бутылку дешёвого вина, пришла домой, села на кухне и выпила почти всё. Проснулась утром с головной болью и тошнотой. Больше не повторяла.
Ольга Викторовна проработала три месяца. Потом позвонила Светлане на работу.
– Знаете, Светлана Николаевна, я больше не могу. Ваша мама очень тяжёлая. Она меня постоянно оскорбляет, говорит, что я краду, что я плохо её мою, что я груба. Я понимаю, что человек больной, но мне тоже нелегко.
– Ольга Викторовна, пожалуйста, потерпите. Я поговорю с ней.
– Я уже потерпела. Простите.
Вторая сиделка продержалась месяц. Третья, неделю. Четвёртая даже не вышла после первого дня.
Светлана снова осталась одна. И тогда она приняла решение, которое казалось единственно возможным. Она продала свою машину. Старенькую "Тойоту", которую купила десять лет назад, когда ещё мечтала о путешествиях, о поездках на дачу, которой у неё не было, о свободе. Машину продала за двести пятьдесят тысяч. И отдала все деньги на реабилитацию матери. Платный центр, три месяца, массаж, физиотерапия, занятия с логопедом.
Лидия Аркадьевна после реабилитации стала чуть лучше. Научилась сама есть левой рукой, могла немного передвигаться в коляске. Речь стала чётче. Но характер не изменился. Даже наоборот.
– Ты видишь, как я стараюсь? – говорила она Светлане. – Я борюсь. А ты что делаешь? Ходишь с кислым лицом, как будто я тебе должна что-то.
– Мама, я не с кислым лицом.
– С кислым. Я же вижу. Думаешь, мне приятно на тебя смотреть? Ты вообще следишь за собой? Посмотри на себя. Растолстела, волосы не крашены, одежда застиранная. Кому ты такая нужна?
Светлана молчала. Что она могла сказать? Что она не толстая, а просто опухшая от усталости? Что волосы не крашены, потому что на краску нет денег? Что одежда застиранная, потому что новую она не покупала три года?
***
Прошло ещё два года. Светлана переехала обратно в мамину квартиру. Свою сдала за двадцать пять тысяч. Этих денег хватало на часть расходов. Остальное покрывала зарплата и мамина пенсия. Она наняла новую сиделку, молодую девушку Настю, студентку медицинского. Та приходила по утрам, помогала поднять мать, помыть, одеть, накормить. Брала пятнадцать тысяч. Светлана думала, что это удача. Настя была тихая, терпеливая.
Но мать не была бы собой, если бы не испортила и это.
– Эта девка некомпетентная, – заявила Лидия Аркадьевна однажды вечером. – Она меня моет неправильно. Я ей сто раз объясняла, что у меня спина болит, когда она так трёт. А она всё равно.
– Мама, Настя старается.
– Старается! Она вообще понимает, с кем имеет дело? Я не какая-нибудь бабка с улицы. Я всю жизнь на заводе проработала. Инженером. У меня высшее образование.
– Это Настя знает.
– Откуда? Ты ей рассказывала?
– Нет, но...
– Вот видишь. Ты даже не удосужилась ей объяснить, кто я такая. Чтобы она ко мне уважение имела.
Светлана вздохнула. Уважение. Мать всегда требовала уважения. К себе. К своим заслугам. К своей жизни. Но сама не уважала никого. Ни дочь, ни сиделок, ни врачей.
Настя уволилась через полгода. Сказала, что нашла другую работу, с лучшими условиями. Светлана не стала её удерживать. Она видела, как Настя выходила из маминой комнаты с красными глазами. Слышала, как мать говорила ей, что она неумёха, что она недостаточно заботлива, что за такие деньги можно было бы найти кого-то получше.
После Насти пришла Валентина Петровна. Женщина лет шестидесяти, с суровым лицом и жёсткими руками. Она сразу предупредила.
– Я не буду терпеть хамство. Если ваша мать начнёт меня оскорблять, я уйду. Без разговоров.
Светлана кивнула. Валентина Петровна проработала два месяца. И ушла. Без разговоров.
***
Сейчас, стоя в коридоре и глядя на своё отражение, Светлана думала о том, что её жизнь превратилась в бесконечный день сурка. Работа, дом, мама, уход. Работа, дом, мама, уход. Никаких выходных, никаких праздников. Даже Новый год она встречала дома, слушая, как за стеной соседи смеются и чокаются бокалами.
Марина звонила иногда, приглашала в гости. Светлана отказывалась. Один раз всё-таки согласилась, пришла к Марине на день рождения. Там были другие подруги, женщины её возраста. Они говорили о внуках, о поездках на юг, о новых сериалах. Светлана сидела молча, пила чай и думала о том, что ей нужно уйти пораньше, потому что мама осталась одна и вдруг что-то случится.
– Светка, а ты как? – спросила Марина, когда остальные ушли на кухню. – Ты какая-то... не знаю. Потухшая.
– Устала просто.
– Может, тебе помощь нужна? Может, я что-то могу?
– Спасибо, Мариш. Не нужно.
Марина посмотрела на неё долгим взглядом, потом обняла.
– Ты только не пропадай совсем, ладно? Ты мне нужна. Живая.
Светлана улыбнулась. Или попыталась. Получилось криво.
***
Решение сдать мамину квартиру пришло не сразу. Светлана долго думала, просчитывала, взвешивала. Она посмотрела цены на пансионаты. Государственные были переполнены, очереди на месяцы вперёд. Частные стоили от тридцати тысяч и выше. "Тихая гавань" стоила сорок пять. Но там были хорошие отзывы, фотографии чистых комнат, описание программ реабилитации.
Она позвонила туда, поговорила с администратором. Приехала, посмотрела. Да, было чисто. Да, персонал вежливый. Да, у каждого постояльца отдельная комната, пусть и маленькая. Столовая с диетическим питанием. Медсестра круглосуточно. Массажист два раза в неделю.
– А если человек... сложный? – спросила Светлана.
– В каком смысле?
– Ну, характер такой. Конфликтный.
Администратор улыбнулась. Улыбка была профессиональная, натренированная.
– У нас все сложные. Возраст, болезни, это всегда влияет на характер. Мы готовы. Наш персонал обучен работать с разными людьми.
Светлана кивнула. И подписала предварительный договор. Внесла задаток, десять тысяч. Из последних. И поняла, что обратной дороги нет.
***
Риелтор приехал на следующий день. Молодой парень лет тридцати, в костюме, с планшетом. Он ходил по квартире, фотографировал, что-то записывал. Лидия Аркадьевна сидела в коляске и смотрела на него с нескрываемой ненавистью.
– Что это за оборванец? – спросила она у Светланы, когда риелтор вышел на балкон.
– Это риелтор, мама. Он поможет сдать квартиру.
– Я не разрешаю.
– Мама, мы уже это обсуждали.
– Ничего мы не обсуждали. Ты просто поставила меня перед фактом. Как всегда.
Риелтор вернулся, что-то сказал о хорошей локации, о том, что можно сдать за пятьдесят пять тысяч, может даже шестьдесят, если найдутся серьёзные арендаторы. Светлана слушала, кивала. Внутри всё сжималось в комок.
Когда риелтор ушёл, Лидия Аркадьевна развернула коляску и посмотрела на дочь.
– Ты предательница. Ты хочешь меня выбросить, как мусор.
– Мама, я хочу, чтобы за тобой нормально ухаживали.
– Врёшь. Ты хочешь от меня избавиться. Чтобы жить своей жизнью. Чтобы мне не мешать.
– Какой жизнью, мама? У меня нет никакой жизни. У меня есть только ты.
– И это моя вина?
Светлана почувствовала, как внутри что-то лопнуло. Что-то, что держало её все эти годы. Что-то, что заставляло молчать, терпеть, кивать.
– Да, – сказала она тихо. – Твоя.
Мать замерла. На лице промелькнуло что-то, похожее на удивление. Или страх.
– Что ты сказала?
– Я сказала, что это твоя вина. Что у меня нет жизни. Что я всю себя тебе отдала. Что я никогда не была тебе нужна как дочь. Я была нужна как прислуга. Как должник.
– Ты...
– Нет, мама. Сейчас я говорю. Ты всю мою жизнь твердила мне, что я неблагодарная. Что я тебе должна. Должна за то, что ты меня родила. Должна за то, что кормила, одевала. Должна за то, что не бросила, когда отец ушёл. Но знаешь что? Я ничего тебе не должна. Потому что всё это было твоим выбором. Ты выбрала родить меня. Ты выбрала остаться. И это не делает меня твоим должником на всю жизнь.
Лидия Аркадьевна молчала. Её лицо побелело, губы задрожали.
– Ты... ты мне так отвечаешь? Мне, твоей матери?
– Да. Отвечаю. Потому что мне пятьдесят пять лет. И я устала.
Светлана развернулась и вышла из комнаты. Руки тряслись, в ушах стучала кровь. Она прошла на кухню, налила себе воды из-под крана, выпила залпом. Потом села на табуретку и закрыла лицо руками.
Она не плакала. Слёз не было. Было только пустое, выжженное пространство внутри.
***
Квартиру сдали через две недели. Молодой паре с ребёнком. Они посмотрели, всё их устроило, внесли предоплату за два месяца. Сто десять тысяч. Светлана держала в руках договор и думала о том, что это какие-то чужие деньги. Что они не настоящие.
Переезд в пансионат назначили на следующую среду. Светлана заказала специализированное такси с подъёмником для коляски. Собрала маминые вещи: одежду, лекарства, фотографии в рамках. Мать не помогала. Сидела молча у окна и смотрела во двор.
– Ты даже не спросила, хочу ли я туда, – сказала она вечером перед переездом.
– Хочешь?
– Нет.
– Но другого выхода нет, мама.
– Всегда есть выход. Ты просто не хочешь его искать.
– Какой, мама? Какой выход? Я работаю с утра до вечера. Я плачу за всё: за твои лекарства, за памперсы, за еду. Я не могу нанять сиделку, потому что ты их всех выгоняешь. Я не могу бросить работу, потому что тогда мы останемся без денег. Так какой выход?
– Ты могла бы попросить помощи.
– У кого? У тёти Гали? Ей самой восемьдесят. У Марины? У неё свои проблемы. У государства? Там очередь на два года.
– Ты могла бы постараться. Для меня. Я же твоя мать.
Светлана посмотрела на неё. И вдруг поняла, что ничего не чувствует. Ни жалости, ни вины, ни даже злости. Просто пустоту.
– Я старалась, мама. Три года. Я продала машину. Я сдала свою квартиру. Я взяла кредит на твоё лечение. Я работаю на износ. Я не сплю ночами, когда ты стонешь. Я мою тебя, кормлю, меняю памперсы. Я отказалась от всего. От личной жизни, от друзей, от себя. И всё это время ты говорила мне, что я недостаточно стараюсь. Что я плохая дочь. Что я эгоистка. Так вот, мама. Мне хватит.
Она встала и вышла. На этот раз хлопнула дверью.
***
В ту ночь Светлана не спала. Лежала на своей раскладушке на кухне и смотрела в потолок. Вспоминала своё детство. Школу. Институт. Пыталась найти хоть один момент, когда мать сказала бы ей что-то тёплое, доброе. Не нашла.
Она помнила, как в первом классе принесла домой рисунок. Нарисовала дом, дерево, маму и себя. Учительница похвалила, поставила пятёрку. Светлана была так горда. Прибежала домой, показала.
– Мама, смотри!
Лидия Аркадьевна посмотрела.
– Кривое. Дом такой не бывает. И дерево неправильное. Ты бы лучше уроки делала, чем ерундой занималась.
Светлана тогда не заплакала. Просто убрала рисунок в папку. Больше маме рисунки не показывала.
Или когда ей было пятнадцать. Первая любовь. Мальчик из параллельного класса, Серёжа. Он пригласил её на свидание, в кино. Светлана пришла домой и, краснея, рассказала маме.
– Мама, можно я пойду в кино? С Серёжей. В субботу.
– С каким Серёжей?
– Из школы. Мы в одной параллели.
– И что ты ему нужна?
– Как что? Я ему нравлюсь.
Лидия Аркадьевна усмехнулась.
– Нравишься. Ты на себя посмотрела? Худая, нос длинный, причёска дурацкая. Что в тебе может нравиться?
Светлана пошла в кино. Но радость была испорчена. Она всё время думала о маминых словах. О том, что она некрасивая. Что её никто не полюбит. Серёжа потом ещё раз приглашал. Она отказалась.
Институт закончила с красным дипломом. Принесла домой.
– Мама, смотри. Красный диплом.
– И что? У всех дети как дети. Работают уже, деньги приносят. А ты всё учишься. Когда мне помогать начнёшь?
Светлане тогда было двадцать два. Она устроилась работать бухгалтером в небольшую контору. Получала мало, но это были её первые деньги. Она купила маме подарок на день рождения. Хороший шерстяной платок, который давно хотела.
– Дорого, наверное? – спросила Лидия Аркадьевна.
– Нормально. По средствам.
– Лучше бы деньги отдала. На хозяйство. А то ты живёшь у меня, ешь моё, а платка понакупала.
Светлана больше подарков не дарила.
***
Утром приехало такси. Водитель помог спустить коляску, усадил мать, закрепил ремни. Лидия Аркадьевна молчала всю дорогу. Смотрела в окно. Светлана сидела рядом, держала на коленях сумку с документами.
Пансионат встретил их тишиной. Чистые коридоры, запах антисептика, приглушённый свет. Администратор, та же улыбчивая женщина, провела их в комнату. Небольшая, но светлая. Кровать, тумбочка, шкаф, телевизор на стене. Окно выходило в сад.
– Вот здесь будет жить Лидия Аркадьевна. Завтра придёт врач, осмотрит, назначит процедуры. Медсестра дежурит круглосуточно. Кнопка вызова вот здесь, у кровати. Если что-то нужно, нажимайте.
Светлана кивала, слушала. Мать молчала.
Когда администратор ушла, Лидия Аркадьевна посмотрела на дочь.
– Ты правда меня здесь оставишь?
– Да.
– Я не хочу.
– Я знаю.
– Светлана, пожалуйста. Я боюсь. Здесь чужие люди. Я их не знаю. Они меня не знают.
– Они будут за тобой ухаживать. Лучше, чем я.
– Нет. Ты моя дочь. Ты должна...
– Я ничего не должна.
Светлана развернулась и пошла к выходу. Мать закричала вслед.
– Светлана! Вернись! Ты не можешь меня бросить! Я твоя мать!
Светлана не обернулась. Вышла в коридор, прошла мимо администратора, кивнула на прощание. Вышла на улицу. Села в автобус. Доехала до дома.
Дома было тихо. Непривычно тихо. Никаких стонов, никаких требований, никакого запаха мочи и лекарств. Светлана прошла в комнату, где раньше стояла мамина кровать. Теперь там было пусто. Только следы от ножек на линолеуме.
Она села на пол, прислонилась спиной к стене. И только тогда заплакала.
***
Первую неделю звонила мать. Каждый день. По несколько раз.
– Светлана, забери меня.
– Нет, мама.
– Здесь плохо. Еда невкусная. Медсестра грубая.
– Мама, я заплатила на три месяца вперёд. Ты останешься там.
– Ты меня не любишь.
– Возможно.
– Ты жестокая.
– Возможно.
– Я тебе никогда этого не прощу.
– Это твоё право.
Светлана клала трубку. Потом выключала звук. Потом перестала отвечать на звонки.
Ей звонила администратор пансионата.
– Светлана Николаевна, у нас небольшая проблема. Ваша мама отказывается есть. Говорит, что еда отвратительная. Мы пытались предложить альтернативу, но она всё равно отказывается.
– Она ест?
– Ну... немного. Но неохотно.
– Значит, не умрёт с голоду.
– Светлана Николаевна, может, вы приедете? Поговорите с ней?
– Нет.
– Но...
– Нет. Я заплатила вам за уход. Ухаживайте. Если будут проблемы медицинского характера, звоните врачу. Если психологического, вызовите психолога. Но меня не зовите.
Администратор замолчала.
– Хорошо. Мы попробуем.
***
Прошёл месяц. Светлана начала приходить в себя. Медленно, по кусочкам. Сначала просто спала. Каждый вечер приходила с работы и ложилась. Спала по десять, двенадцать часов. Организм восстанавливался.
Потом начала есть нормально. Не на бегу, не между сменой памперсов и кормлением матери. А спокойно, за столом. Готовила себе простые блюда: гречку, курицу, салаты. Сидела, ела, смотрела в окно.
Потом записалась в бассейн. Недалеко от дома, абонемент на месяц. Ходила два раза в неделю. Плавала, чувствовала, как вода смывает усталость, напряжение, весь этот груз, который она несла три года.
Марина позвонила.
– Света, как ты? Почему не отвечала?
– Извини, Мариш. Было тяжело.
– Что случилось?
– Я отдала маму в пансионат.
– Ого. И как?
– Сложно. Но правильно.
– Слушай, а давай встретимся? Сходим в кафе. Как раньше.
– Давай.
Они встретились в их любимом кафе на Пушкинской. Сидели, пили кофе, болтали о всякой ерунде. Марина рассказывала про внуков, про мужа, который опять полез что-то чинить в машине и сломал ещё больше. Светлана слушала, улыбалась. Настоящей улыбкой, не вымученной.
– Света, ты какая-то другая, – сказала Марина.
– В смысле?
– Не знаю. Легче. Что ли.
Светлана подумала.
– Наверное.
***
Через два месяца позвонила администратор.
– Светлана Николаевна, ваша мама требует встречи с вами. Она говорит, что вы не приезжаете, не звоните. Она очень расстроена.
– Я не приеду.
– Но...
– Слушайте. Я плачу вам деньги. Немалые. За то, чтобы вы ухаживали за моей матерью. Обеспечивали ей питание, медицинский уход, досуг. Всё это прописано в договоре. Там нет пункта о том, что я обязана её навещать. Так что делайте свою работу. А меня оставьте в покое.
– Светлана Николаевна, вы же понимаете, что пожилые люди нуждаются в общении с родными. Это важно для их психологического состояния.
– Пусть общается с другими постояльцами.
– Она не хочет.
– Это её проблема.
Светлана положила трубку. Руки дрожали. Не от страха. От злости. Как они смеют ей указывать? Как они смеют говорить ей, что она должна?
Вечером она сидела на кухне, пила чай. Холодный. Забыла выпить вовремя, и он остыл. Она смотрела на чашку и думала о том, что её жизнь напоминает этот чай. Остывшая, недопитая. Но своя.
Раздался звонок в дверь. Светлана вздрогнула. Кто это может быть? Она не ждала никого.
Открыла. На пороге стояла тётя Галя, соседка.
– Светочка, привет. Можно?
– Да, конечно, проходите.
Тётя Галя прошла, присела на край стула на кухне. Светлана налила ей чай.
– Как ты, Светочка?
– Нормально.
– А мама как?
– В пансионате. Всё хорошо.
Тётя Галя помолчала, потом посмотрела на Светлану внимательно.
– Знаешь, Света, я тебе давно хотела сказать. Ты молодец.
– Что?
– Молодец. Что отдала мать в пансионат. Многие бы на твоём месте не решились.
Светлана растерялась.
– Но... все же осуждают.
– Кто все? Я не осуждаю. Я видела, как ты три года на себе тянула. Как худела, как бледнела, как глаза потухли. Ты же себя убивала.
– Она моя мать.
– И что? Это не значит, что ты должна отдать ей всю свою жизнь. Твоя мама, Света, она такая была всегда. Я же помню. Вы с ней в соседнем подъезде жили, когда ты маленькая была. Я помню, как она тебя отчитывала при всех. Как обесценивала. Как сравнивала с другими детьми. Ты всегда была недостаточно хороша для неё. И знаешь что? Это её проблема. Не твоя.
Светлана почувствовала, как у неё перехватило горло.
– Я думала, что я плохая дочь.
– Нет. Ты нормальная. Даже больше чем нормальная. Ты слишком хорошая. Ты дала ей больше, чем она заслуживала.
Тётя Галя допила чай, встала.
– Ладно, я пойду. Просто зашла сказать. Живи, Светочка. Для себя. Пока не поздно.
Когда тётя Галя ушла, Светлана села обратно за стол. Посмотрела на свою чашку с холодным чаем. И вылила его в раковину. Налила нового. Горячего.
***
Прошло ещё два месяца. Светлана почти не думала о матери. Работала, ходила в бассейн, встречалась с Мариной. Один раз даже сходила в театр. Одна. Купила билет, оделась в единственное приличное платье, которое осталось с прежних времён, и пошла. Смотрела пьесу про семейные отношения, про сложности между поколениями. Плакала прямо в зале. Тихо, чтобы никто не видел.
После спектакля вышла на улицу. Был октябрь, прохладный вечер, жёлтые листья под ногами. Она шла по городу и думала о том, что ей пятьдесят пять лет. Что у неё осталось, если повезёт, лет двадцать, может тридцать. И как она хочет прожить их.
Не так, как последние три года. Это точно.
Дома её ждал пропущенный звонок. С незнакомого номера. Она перезвонила.
– Алло, это Светлана Николаевна?
– Да.
– Это Ирина Сергеевна, главный врач пансионата "Тихая гавань". У меня к вам вопрос. Вы могли бы приехать? Нам нужно обсудить состояние вашей матери.
– Что-то случилось?
– Она... отказывается от лечения. От процедур. От общения. Она постоянно требует вас. Мы понимаем вашу позицию, но, может быть, один визит поможет?
– Нет.
– Светлана Николаевна, я вас прошу. Хотя бы один раз.
Светлана вздохнула.
– Хорошо. Я приеду. Один раз.
***
Она приехала в субботу. Пансионат встретил её той же чистотой, той же тишиной. Администратор проводила до маминой комнаты, открыла дверь.
Лидия Аркадьевна сидела в коляске у окна. Постарела, осунулась. Волосы совсем седые, лицо серое. Она повернулась, когда дверь открылась. Увидела Светлану. И заплакала.
– Света. Наконец-то.
Светлана прошла в комнату, села на стул. Молчала.
– Почему ты не приезжала? Почему не звонила?
– Мама, мы уже это обсуждали.
– Я думала, ты меня бросила.
– Я тебя не бросила. Я тебя сюда поместила.
– Это одно и то же.
– Нет, мама. Это не одно и то же. Я нашла тебе место, где за тобой ухаживают. Где тебе обеспечивают питание, лечение, досуг. Я плачу за это деньги. Немалые. Это не бросить.
– Но я хочу домой.
– Дома нет. Квартира сдана.
– Тогда забери меня к себе.
– Нет.
– Света, пожалуйста. Я больше не буду. Я буду хорошей. Я не буду тебя обижать. Обещаю.
Светлана посмотрела на неё. И вдруг увидела то, чего не видела раньше. Страх. Настоящий, животный страх. Мать боялась остаться одна. Боялась, что её никто не навестит. Боялась умереть здесь, в этой чужой комнате, среди чужих людей.
И Светлана ничего не почувствовала. Ни жалости, ни вины. Только усталость.
– Мама, ты говорила это раньше. Сто раз. Тысячу. И каждый раз, как только я верила, ты делала то же самое. Обесценивала, обвиняла, манипулировала. Я больше не верю.
– Света, я твоя мать.
– Да. Ты моя мать. Но это не значит, что я должна позволить тебе уничтожить мою жизнь.
– Я никогда не хотела тебя уничтожить.
– Возможно. Но получилось именно так.
Лидия Аркадьевна замолчала. Слёзы стекали по её морщинистым щекам.
– Ты меня ненавидишь.
Светлана подумала. Ненависть. Нет. Она не ненавидела. Ненависть требует энергии. А у неё не было энергии.
– Нет, мама. Я тебя не ненавижу. Я просто... пуста. Ты выпила из меня всё. И теперь я пытаюсь наполниться обратно. Но для этого мне нужна дистанция. От тебя.
– Света...
– Мама, мне пятьдесят пять лет. У меня нет семьи. Нет детей. Нет личной жизни. Я всю себя отдала тебе. И что я получила взамен? Упрёки. Обвинения. Холод. Я не хочу так больше. Я хочу пожить для себя. Пока не поздно.
Лидия Аркадьевна опустила голову.
– Ты эгоистка.
Светлана улыбнулась. Грустно.
– Может быть. Но это моё право.
Она встала.
– Мама, здесь за тобой хорошо ухаживают. Я проверяла. Еда нормальная, персонал вежливый. У тебя есть всё, что тебе нужно. Кроме меня. Но меня у тебя больше не будет.
– Света, не уходи.
– Прощай, мама.
Светлана вышла из комнаты. Закрыла дверь. Услышала сквозь неё крик матери, какие-то слова, мольбы. Не остановилась. Прошла по коридору, мимо администратора, вышла на улицу.
Автобус шёл долго. Она смотрела в окно, на город, на людей, на жизнь, которая текла мимо. И думала о том, что это правильно. Что это её выбор. Что она имеет право на этот выбор.
***
Прошёл год. Светлана продолжала работать. Получила прибавку, небольшую, но приятную. Купила себе новое пальто. Тёплое, хорошее. Ходила в бассейн, встречалась с Мариной, один раз даже съездила на море. Первый раз за много лет.
Мать больше не звонила. Администратор присылала отчёты раз в месяц. Светлана читала их, кивала, переводила деньги за следующий месяц. Один раз приезжала. Мать лежала в кровати, смотрела в потолок. Не говорила. Светлана посидела рядом минут десять. Молча. Потом ушла.
Врач сказал, что это депрессия. Что такое бывает у пожилых людей. Что нужно время. Светлана кивнула. Спросила, что можно сделать. Врач сказал, что антидепрессанты помогают, но не всегда. Что главное, это общение, поддержка близких.
Светлана промолчала. Она не могла дать маме то, чего у неё самой не было. Поддержки. Тепла. Любви. Этого у неё никогда не было. Мать не давала ей этого в детстве. Почему она должна давать это матери сейчас?
***
Был холодный январский вечер. Светлана сидела дома, пила чай. Горячий, с лимоном. Смотрела в окно, на падающий снег. Думала о том, что скоро пенсия. Ещё четыре года. И что она будет делать потом. Может, съездит куда-нибудь. Посмотрит мир. Или просто будет сидеть дома, читать книги, которые откладывала годами.
Зазвонил телефон. Незнакомый номер.
– Алло.
– Светлана Николаевна? Это Ирина Сергеевна, главный врач "Тихой гавани".
– Да, слушаю.
– У меня плохие новости. Ваша мама... она очень слаба. Отказывается от еды, от лечения. Врачи говорят, что это вопрос времени. Может, недели, может, месяца. Вы бы хотели приехать?
Светлана молчала. Вопрос времени. Смерть. Она знала, что это случится рано или поздно. Но не думала, что так скоро.
– Светлана Николаевна?
– Да. Я приеду. Завтра.
***
Она приехала утром. Пансионат был таким же чистым, тихим. Но теперь в нём чувствовалась какая-то тяжесть. Или это была её собственная тяжесть.
Мать лежала в кровати. Маленькая, сморщенная, почти невесомая. Глаза закрыты. Дышала тяжело, с хрипами.
Светлана села на стул рядом. Взяла мамину руку. Холодная, тонкая. Кожа как пергамент.
– Мама, – позвала она тихо.
Лидия Аркадьевна открыла глаза. Посмотрела на дочь. В глазах было узнавание, потом что-то ещё. Может, облегчение. Может, страх.
– Света, – прошептала она.
– Да, мама. Я здесь.
– Не уходи.
– Не уйду.
Они сидели молча. Светлана держала мамину руку и смотрела в окно. Там шёл снег. Тихо, мягко.
– Света, – снова позвала мать.
– Да?
– Прости.
Светлана замерла. Прости. Она столько лет ждала этого слова. И вот оно прозвучало. Тихое, слабое. И она поняла, что уже не имеет значения.
– За что, мама?
– За всё.
Светлана кивнула. Хотела что-то сказать, но не нашла слов. Что она могла сказать? Что она прощает? Но она не была уверена, что прощает. Что она не прощает? Но это было бы жестоко.
Она просто молчала.
Лидия Аркадьевна закрыла глаза. Дышала всё тяжелее. Светлана сидела рядом. Держала её руку. И чувствовала, как внутри неё разворачивается что-то сложное, многослойное. Боль, облегчение, вина, свобода. Всё вместе.
***
Мать умерла через три дня. Тихо, во сне. Светлана не была рядом. Ей позвонили утром, сообщили. Она приехала, оформила документы, заказала похороны. Всё было быстро, без лишних эмоций.
На похоронах была она, тётя Галя, Марина, несколько соседей из старого дома. Священник читал молитвы, Светлана стояла и смотрела на гроб. Думала о том, что это конец. Конец долгой, трудной истории. И что она чувствует. Грусть, да. Облегчение, тоже да. Вину, немного. Но больше всего она чувствовала усталость.
После похорон все разошлись. Светлана осталась одна на кладбище. Постояла у могилы, посмотрела на табличку с именем матери. Лидия Аркадьевна. Восемьдесят один год.
– Прощай, мама, – сказала она тихо. И ушла.
***
Дома она сидела на кухне. Пила чай. Холодный, забыла выпить вовремя. Смотрела в окно. Скоро весна. Снег уже начал таять, появились первые проталины.
На столе лежал телефон. Светлана посмотрела на него. Набрала сообщение Марине: "Мариш, хочешь в кино на выходных? Давно не были".
Ответ пришёл быстро: "Конечно! Выбирай фильм".
Светлана улыбнулась. Небольшая, усталая улыбка. Но настоящая.
Она встала, вылила холодный чай, налила нового. Горячего. Села обратно. Взяла в руки чашку, почувствовала тепло. Посмотрела в окно, на тающий снег, на первые лучи весеннего солнца.
И подумала о том, что жизнь продолжается. Её жизнь. Не мамина, не чужая. Её.
***
Прошло полгода после похорон. Светлана продолжала работать, ходила в бассейн, встречалась с подругами. Квартиру мамину она не продала. Арендаторы съехали, и она думала, что делать дальше. Продать? Оставить? Переехать туда?
Она приезжала иногда в ту квартиру. Открывала дверь, входила. Пахло пылью, затхлостью. Ходила по комнатам, вспоминала. Вот здесь стояла мамина кровать. Вот здесь её коляска. Вот здесь она сама сидела на кухне и плакала.
Но теперь это были просто воспоминания. Без боли. Или почти без боли.
Одна из комнат была её детской. Светлана зашла туда, посмотрела. Старый шкаф, стол, кровать. Всё ещё стояло на месте. Она открыла шкаф. Там лежали её старые вещи. Школьные тетради, альбомы, книги.
Она достала один альбом. Открыла. Фотографии. Она маленькая, лет пять, держит шарик. Улыбается. Мама рядом, но не смотрит на неё. Смотрит в сторону. Ещё фото. Она в школьной форме, первый класс. Мама стоит позади, руки скрещены на груди. Лицо строгое.
Светлана закрыла альбом. Убрала обратно в шкаф. Вышла из комнаты.
Она поняла, что не хочет жить в этой квартире. Здесь слишком много прошлого. Слишком много боли, которая всё ещё сочилась из стен, из углов, из каждой вещи.
Она решила продать. Нашла риелтора, того же самого, что помогал сдавать. Он оценил квартиру, выставил на продажу. Через месяц нашлась молодая семья. Торговались, но несильно. Светлана согласилась на их цену. Главное было избавиться.
Деньги от продажи она положила на счёт. Большая сумма. Четыре миллиона. Она никогда не видела столько денег сразу. Думала, что будет радость, что-то яркое. Но было только спокойствие.
Она купила себе новую квартиру. Однокомнатную, но в хорошем районе, с ремонтом. Светлая, уютная. Без прошлого. Переехала, расставила свои немногочисленные вещи. Села у окна, посмотрела на город.
Это была её жизнь. Наконец-то.
***
Ещё через полгода Светлане исполнилось пятьдесят шесть. Марина устроила небольшой праздник, позвала нескольких общих подруг. Сидели, пили шампанское, болтали, смеялись. Светлана смотрела на них и думала о том, как давно она не смеялась вот так, от души.
– Света, ты похорошела, – сказала одна из подруг, Нина.
– Правда?
– Правда. Помолодела даже. Глаза блестят.
Светлана улыбнулась. Может, и правда. Она чувствовала себя лучше. Не физически, возраст всё равно брал своё. Но внутренне. Легче как-то.
Марина подсела к ней ближе.
– Света, а ты не думала о знакомствах?
– О каких знакомствах?
– Ну, с мужчинами. Личная жизнь.
Светлана рассмеялась.
– Мариш, мне пятьдесят шесть. Какая личная жизнь?
– А что, пятьдесят шесть, это не возраст. Моя двоюродная сестра в шестьдесят замуж вышла. Второй раз. И счастлива.
Светлана задумалась. Она давно не думала о мужчинах. О любви. О том, что это вообще возможно. Но почему нет? Она же жива. Она же свободна.
– Может, и правда, – сказала она тихо.
– Вот и молодец. Я тебе кое-кого даже могу познакомить. Хороший мужчина, вдовец, интеллигентный.
– Мариш, давай не надо.
– Почему?
– Рано пока. Мне надо сначала с собой разобраться.
Марина кивнула.
– Понимаю. Но ты помни. Жизнь продолжается. И ты имеешь право на неё.
***
Светлана лежала в кровати, не могла уснуть. Думала о маминых последних словах. "Прости". Она простила? Она не знала. Может, простить, это не значит забыть. Может, простить, это значит принять. Принять, что мать была такой. Что она не могла быть другой. Что это была её травма, её история, её боль. И что Светлана не обязана нести эту боль дальше.
Она встала, прошла на кухню. Налила себе воды, выпила. Посмотрела в окно. Ночь, город спит. Редкие огни в окнах. Где-то кто-то тоже не спит. Кто-то тоже думает о своей жизни, о своих выборах.
Она вернулась в кровать, легла. Закрыла глаза. И впервые за много лет уснула спокойно. Без тревоги, без кошмаров. Просто уснула.
***
Утро было солнечным. Светлана проснулась рано, сделала себе кофе. Настоящий, молотый, который купила недавно в хорошем магазине. Села у окна, пила кофе маленькими глотками. Смотрела, как город просыпается. Люди спешат на работу, дети идут в школу. Жизнь течёт.
Зазвонил телефон. Марина.
– Привет, Светик. Не разбудила?
– Нет, я уже встала.
– Слушай, я тут подумала. Хочешь, поедем в следующем месяце на экскурсию? В Питер. Три дня, две ночи. Музеи, театры, прогулки. Компания хорошая, мои знакомые.
Светлана задумалась. Питер. Она была там один раз, давно, ещё студенткой. Мечтала вернуться. Но потом всё как-то не складывалось.
– А сколько стоит?
– Двадцать пять тысяч. С гостиницей и завтраками.
Двадцать пять тысяч. Раньше это были огромные деньги. Сейчас она могла себе позволить.
– Давай. Поехали.
– Точно?
– Точно.
– Ура! Я так рада! Ты не пожалеешь, увидишь.
Когда разговор закончился, Светлана продолжала сидеть у окна. Улыбалась. Питер. Музеи. Театры. Жизнь.
***
Вечером она разбирала старые вещи. Решила выбросить всё лишнее, оставить только то, что действительно нужно. Нашла коробку с фотографиями. Те самые, из маминой квартиры. Хотела выбросить, но рука не поднялась.
Открыла коробку, стала смотреть. Вот мама молодая, красивая. Ей лет двадцать пять, может тридцать. Улыбается. Светлана впервые видела её улыбающейся. Она всегда была строгой, холодной. Но здесь, на этой фотографии, она другая. Живая.
Что с ней случилось? Что сделало её такой жёсткой, закрытой? Светлана не знала. Мать никогда не рассказывала о своём прошлом. О своих родителях, о детстве. Говорила только о том, как трудно ей было, как она всё тянула одна.
Может, у неё тоже была своя боль. Своя травма. И она не умела с ней справляться. Не умела любить. Не умела быть близкой.
Светлана положила фотографию обратно. Закрыла коробку. Убрала на шкаф. Не выбросила. Но и доставать больше не хотела.
Прошло два года после маминой смерти. Светлана продолжала работать, хотя до пенсии оставался год. Планировала, что будет делать потом. Может, найдёт какую-то подработку. Может, займётся чем-то своим. Давно мечтала научиться рисовать. Или вязать. Что-то спокойное, творческое.
Она ездила в Питер с Мариной. Было хорошо. Они гуляли по Невскому, заходили в Эрмитаж, сидели в кафе, болтали до ночи. Светлана чувствовала себя молодой. Не телом, конечно. Но душой.
Потом были другие поездки. В Казань, в Нижний Новгород. Небольшие, недорогие, но такие нужные. Она открывала для себя мир заново. Мир, который существовал всегда, но она не видела его, потому что была занята выживанием.
Иногда она думала о матери. Не часто. Но иногда. Вспоминала её лицо, голос. Вспоминала, как они сидели в той маленькой палате в пансионате. Как мать просила прощения.
Простила ли она её? Наверное, да. Не полностью. Но частично. Настолько, насколько могла. Настолько, насколько хватало её сил.
Она поняла, что прощение, это не про то, чтобы забыть. Это про то, чтобы отпустить. Отпустить боль, злость, обиду. И идти дальше. Со своей жизнью.
***
Однажды она встретила на улице знакомого врача. Того самого, который вёл маму в больнице после инсульта.
– Светлана Николаевна? Вы?
– Да, здравствуйте.
– Как дела? Как мама?
– Мама умерла. Два года назад.
– Соболезную.
– Спасибо.
Они постояли в неловком молчании. Потом врач сказал:
– Знаете, я помню вас. Вы тогда очень устали выглядели. Измотанной. А сейчас... вы другая.
– Другая?
– Да. Живая.
Светлана улыбнулась.
– Наверное.
Они попрощались, разошлись. Светлана шла домой и думала о его словах. Живая. Да, может быть. Она снова живая.
***
Был вечер. Светлана сидела дома, пила чай. На этот раз горячий, свежезаваренный. Смотрела в окно, на город, на огни, на людей внизу. Жизнь шла своим чередом. И её жизнь тоже.
Она подумала о том, что через год выйдет на пенсию. И что будет делать. Может, волонтёрством займётся. Или курсы какие-то пройдёт. Или просто будет жить. Спокойно, размеренно. Для себя.
Она заслужила это. Право жить для себя. После стольких лет, проведённых в служении другому человеку. Человеку, который не ценил, не благодарил, не любил.
Она встала, подошла к зеркалу. Посмотрела на своё отражение. Морщины, седые волосы, усталые глаза. Но в этих глазах была жизнь. Настоящая.
Она улыбнулась себе. И пошла спать.
***
Прошло три года. Светлане исполнилось пятьдесят восемь. Она вышла на пенсию, но нашла подработку, удалённую, несколько часов в день. Достаточно, чтобы не скучать и иметь небольшой доход.
Она записалась на курсы рисования. Ходила два раза в неделю. Рисовала акварелью, пейзажи, натюрморты. Получалось не очень, но ей нравилось. Процесс нравился. Возможность создавать что-то своё.
Она подружилась с женщиной из группы, Татьяной. Они иногда встречались, пили кофе, разговаривали о жизни. Татьяна тоже была одна, муж умер несколько лет назад. Они понимали друг друга.
Марина звонила регулярно, приглашала в гости. Светлана ходила, но не всегда. Иногда ей просто хотелось побыть одной. В тишине. В своей тишине.
Она поняла, что одиночество может быть разным. Может быть тяжёлым, мучительным, когда ты один, потому что никому не нужен. А может быть лёгким, исцеляющим, когда ты один, потому что выбрал это. Потому что тебе нужно это пространство. Для себя.
***
Однажды она проходила мимо старого дома, где жила мама. Остановилась, посмотрела на окна. Там жили другие люди теперь. Другая жизнь.
Она вспомнила, как сидела там на кухне, на табуретке, и плакала. Как мыла полы, стирала бельё, кормила мать. Как каждый день был похож на предыдущий. Бесконечный круг.
И вспомнила, как решилась уйти. Как сказала матери, что больше не может. Как услышала в ответ обвинения, проклятия. Как ушла. И не оглянулась.
Это было самое трудное решение в её жизни. Но и самое правильное.
Она пошла дальше. Не оглядываясь.
***
Был холодный февральский вечер. Светлана сидела дома, пила чай. Смотрела в окно, на падающий снег. Вспоминала тот разговор в пансионате. Последний разговор с матерью.
Мама позвонила ей тогда, за день до смерти. Светлана была дома, услышала звонок, увидела номер пансионата. Взяла трубку.
– Алло.
– Света, – голос матери был слабым, почти неслышным.
– Мама.
– Я умираю.
– Я знаю.
– Ты приедешь?
Светлана молчала. Приедет ли она? Должна ли?
– Не знаю, мама.
– Света, пожалуйста. Я боюсь. Я не хочу умирать одна.
– Мама, я...
– Пожалуйста.
И Светлана приехала. Потому что не могла не приехать. Потому что, несмотря на всё, это была её мать. Женщина, которая родила её, вырастила. Пусть и так, как умела. Пусть и плохо.
Она сидела рядом, держала её руку. Мать дышала тяжело, хрипло. Открывала глаза, смотрела на дочь.
– Спасибо, что пришла.
– Не за что.
– Света, я хочу, чтобы ты знала. Я любила тебя. Просто не умела показать.
Светлана кивнула. Слёзы текли по её щекам.
– Я знаю, мама.
– Правда?
– Да.
Лидия Аркадьевна закрыла глаза. Улыбнулась. Слабо, едва заметно.
– Хорошо.
Это были её последние слова. Она умерла через несколько часов. Тихо. Светлана была рядом.
***
Сейчас, сидя у окна, Светлана думала о той улыбке. О тех последних словах. Мать любила её. Может быть. Может, и правда любила. Просто не умела.
И Светлана любила мать. Тоже по-своему. Не так, как принято. Не с теплом, не с нежностью. А как-то иначе. С болью, с грустью, с пониманием.
Она допила чай, встала. Подошла к окну, посмотрела на город. Жизнь продолжалась. Её жизнь.
И это было хорошо.
***
Спустя ещё год Светлана сидела на кухне в своей квартире. Был поздний вечер, за окном темнело. На столе стояла чашка с чаем. Остывшим. Она забыла выпить его вовремя, задумалась.
Звонил телефон. Незнакомый номер. Она не взяла трубку. Потом позвонили снова. И снова. На четвёртый раз она ответила.
– Алло.
– Светлана Николаевна?
– Да.
– Это из пансионата "Тихая гавань".
Сердце ёкнуло. Пансионат. Но мама же умерла. Давно. Почти четыре года назад.
– Слушаю.
– У нас тут ситуация. Женщина, которая жила в соседней комнате с вашей матерью. Анна Петровна. Она просила передать вам...
– Мне? Зачем?
– Она сказала, что вы были единственной, кто навещал Лидию Аркадьевну. Что вы были хорошей дочерью.
Светлана усмехнулась. Хорошей дочерью. Если бы эта Анна Петровна знала.
– И что она хочет?
– Она умирает. У неё нет родных. Она просила, чтобы кто-нибудь пришёл. Побыл рядом. Мы не можем заставить вас, конечно. Но...
– Я приеду, – сказала Светлана. Сама удивилась этим словам.
– Правда?
– Да. Завтра.
***
Она приехала на следующий день. Пансионат был таким же. Только персонал сменился. Администратор проводила её в комнату. Маленькая, светлая. У окна сидела старушка в коляске. Худая, прозрачная.
– Анна Петровна, к вам гостья.
Старушка повернулась. Посмотрела на Светлану.
– Вы Светлана?
– Да.
– Дочь Лидии?
– Да.
– Проходите. Садитесь.
Светлана села. Они молчали.
– Спасибо, что пришли, – сказала Анна Петровна.
– Не за что.
– Я знаю, вам это трудно. Приходить сюда. После... после вашей мамы.
– Немного.
– Она говорила о вас. Часто. Говорила, что вы её бросили. Что вы плохая дочь.
Светлана кивнула. Ожидаемо.
– Но я видела, как вы приходили. Видела, как вы сидели рядом с ней. Держали её руку. Вы были рядом, когда она умирала. Это дорогого стоит.
– Я не знаю.
– Знаете. Вы хорошая дочь. Просто ваша мама не умела это ценить.
Светлана почувствовала, как у неё защипало в носу. Слёзы подступили.
– Спасибо.
– Не за что. Я просто хотела вам это сказать. Чтобы вы знали. Вы сделали всё, что могли. И даже больше.
Они сидели ещё немного. Говорили о пустяках. Потом Светлана попрощалась, ушла.
По дороге домой она думала о словах Анны Петровны. "Вы хорошая дочь". Была ли она хорошей дочерью? Она не знала. Может, нет. Может, хорошая дочь не отдала бы мать в пансионат. Не оставила бы её там.
Но может, хорошая дочь, это та, которая сделала всё, что могла. И потом спасла себя.
***
Вечером Светлана сидела дома. Пила чай. Горячий. Смотрела в окно.
Телефон завибрировал. Сообщение от Марины: "Светик, как ты? Может, встретимся на выходных?"
Светлана улыбнулась. Набрала ответ: "Давай. С удовольствием".
Она поставила чашку на стол. Посмотрела на неё. Чай ещё горячий. Она выпьет его сейчас. Не даст остыть.
Как и своей жизни. Она не даст ей остыть. Будет жить. Пока есть силы. Пока есть время.
Для себя.
Наконец-то.