«Вставай!» — приказала она себе голосом Машки Косой. «Вставай, или сдохнешь!»
Она поднималась, опираясь на замёрзшие руки-крюки, и шла дальше.
Два часа или вечность. Время потеряло смысл. Впереди в разрыве облаков показался лунный диск, осветивший руины. Мост был разрушен. Торчали гнилые сваи, похожие на рёбра гигантского скелета. Но на берегу, в зарослях ивника, чернел квадрат. Сторожка.
Валерия доковыляла до двери. Она была заколочена крест-накрест досками. У неё не было сил выбивать их. Она просто навалилась всем телом, используя свой ледяной панцирь как таран. Гнилое дерево подалось со скрипом. Она ввалилась внутрь, упав на земляной пол. Здесь не было ветра. Здесь пахло пылью, старой древесиной и чем-то ещё. Керосином?
Она шарила руками по полу в полной темноте. Пальцы ничего не чувствовали. Они были как деревяшки. Она наткнулась на ножку стола. Подтянулась. На столе стояла лампа. Она потрясла её. Внутри плескалась жидкость. Керосин был. Но спички... Те самые три спасительные спички в кармане бушлата превратились в мокрую кашу ещё в реке.
Отчаяние накрыло её ледяной волной.
«У неё есть укрытие, есть лампа, но нет огня». Это был финал. Глупый, издевательский финал. Умереть в метре от спасения.
Она сползла на пол, прижавшись спиной к ножке стола. Рука задела какой-то ящик под лавкой. Жестяная коробка. Валерия открыла её, срывая ногти. Внутри лежали сухари, каменные, покрытые плесенью куски чёрного хлеба, а на дне — на дне лежал предмет, который в двадцатом веке казался архаизмом, но здесь, в тайге, он стоил дороже золота. Огниво. Старое, дедовское: кусок кремня, металлическое кресало и трут — сухой мох в баночке.
Она не умела им пользоваться. Она видела это только в музее. Но генетическая память предков, тех, кто выживал в ледниковый период, проснулась в ней. Руки не слушались. Она зажала кремень между коленями, взяла кресало двумя руками, как топор.
Удар! Темнота!
Удар! Искра! Слабая, короткая. Она умерла в воздухе.
— Давай! — хрипела Валерия. — Давай, родной!
Удар. Сноп искр упал на сухой мох. Тонкая струйка дыма потянулась вверх. Валерия склонилась над ней, боясь дышать. Она начала дуть. Осторожно, нежно, как мать дует на царапину ребёнка. Красная точка в мохнатом комке разрасталась. Она подложила кусочек сухой газеты, найденной в ящике. Бумага вспыхнула. Этот маленький жёлтый язычок пламени был красивее любого салюта.
Она дрожащими руками сняла стекло с лампы и поднесла огонь к фитилю. Свет. Комната озарилась тёплым жёлтым сиянием. Тени метнулись по углам. В углу стояла буржуйка, дрова лежали рядом. Через полчаса в печке гудел огонь. Валерия сидела перед открытой дверцей, сдирая с себя ледяную корку одежды. Кожа была синей, покрытой ссадинами, но живой. Кровь начала возвращаться в конечности. Это была адская боль. Казалось, что в пальцы забивают раскалённые гвозди. Она кусала губы, чтобы не кричать, и плакала. Впервые за эти сутки она плакала. Не от страха — от счастья. Она победила физику. Она победила смерть.
Она грызла каменный сухарь, размачивая его в слюне, и смотрела на огонь. Они думают, она мертва. Волков сейчас пьёт коньяк за помин её души. Крутов, наверное, уже забыл её лицо. Они списали её со счетов. Это было её главным преимуществом. Мёртвые не оставляют следов. Мёртвые не чувствуют боли. Мёртвые могут подойти вплотную.
Валерия достала карту, которую вытащила из кармана перед тем, как сжечь бушлат. Бумага промокла, но карандашные линии сохранились. В десяти километрах на восток был посёлок Лесорубов — Красный Луч. Там был телефон. Или радиостанция. Связь с миром.
Десять километров по тайге. В минус сорок. Без тёплой одежды. Бушлат пришлось пустить на растопку — он был непригоден. В одном свитере и рваных штанах. Это невозможно. «Невозможно» — слово для живых, подумала Валерия, глядя на пляшущий огонь. А я уже умерла. Мне можно всё.
Она знала: если она останется здесь, то умрёт от голода через два дня. Или её найдут случайно. Нужно идти. Завтра. На рассвете. Это будет последний марш-бросок. Или она дойдёт до людей и разрушит этот лагерь смерти до основания, или останется в снегу навсегда безымянным холмиком.
Она легла на голые доски, прижавшись к тёплой печке. Ей снился Крутов. Он стоял на коленях в снегу и плакал. А она смотрела на него через прицел винтовки и не чувствовала ничего. Даже жалости.
***
В четыре часа утра Валерия покинула сторожку. Это было самым трудным решением в её жизни. Оставить тепло, оставить огонь, который она добыла ценой сбитых в кровь рук, и шагнуть в чёрную, звенящую от мороза пустоту. На улице было минус сорок два. Воздух был не просто холодным — он был плотным. Казалось, его можно резать ножом. Дыхание мгновенно оседало на лице ледяной коркой, склеивая ресницы.
Она шла десять километров. Десять тысяч метров. В обычной жизни — час быстрой ходьбы. Здесь, в глубоком снегу, в рваной одежде, на грани истощения — это был марафон длиною в жизнь. Она считала шаги. Раз, два, три, сто. Остановка. Вдох. Раз, два, три.
Через час начались галлюцинации. Сначала ей казалось, что деревья шевелятся, протягивая к ней чёрные ветки-руки. Потом она увидела Крутова. Он стоял за сосной, улыбался и протягивал ей бокал с шампанским.
— Выпей, Лера, согрейся.
Она моргнула, и наваждение исчезло. Осталась только ель, покрытая инеем. Мозг умирал. Гипоксия и холод отключали сознание. Ей стало жарко. Это был самый страшный признак — парадоксальное раздевание. Когда человек замерзает насмерть, ему кажется, что он горит. Многие трупы в тайге находили раздетыми. Валерия расстегнула ворот свитера.
— Нет! — закричал внутренний голос. — Не смей! Это обман!
Она заставила себя застегнуть пуговицу. Пальцы не слушались. Они были как чужие.
Рассвет застал её на середине пути. Небо стало серым, потом грязно-розовым. И в этой тишине, разрываемой только стуком её сердца, она услышала звук, который заставил кровь застыть в жилах. Вой. Далёкий, протяжный вой. Не волки. Собаки. Они не ушли. Волков не поверил в её смерть. Он вернулся к реке, нашёл следы на том берегу, нашёл сторожку. И теперь они шли по её следу — свежему, чёткому, как дорожная карта.
Валерия попыталась побежать. Ноги подкосились. Она упала лицом в сугроб. Встала, упала снова. Лай приближался. Они были близко. Километр, может, полтора. Она ползла. Вставала на четвереньки, делала несколько шагов, падала, ползла снова.
Впереди сквозь частокол деревьев потянуло дымом — настоящим, жилым дымом, запахом берёзовых дров. Посёлок. Красный Луч. Она вышла на опушку. Внизу в ложбине стояли бревенчатые бараки. Из труб валил дым. Люди — маленькие чёрные точки — ходили по двору. Лесорубы собирались на смену. Спасение.
Но сзади, совсем близко, раздался выстрел. Пуля сбила кору с дерева над её головой.
— Стой, сука! — голос Крутова, сорванный, хриплый, полный бешенства.
Они видели её. Валерия собрала последние силы. Она не бежала. Она падала вперёд, переставляя ноги, чтобы не рухнуть.
Сто метров. Пятьдесят.
Она вывалилась на укатанную дорогу посреди посёлка и рухнула у ног высокого бородатого мужика с топором. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.
— Ты чья? — басом спросил мужик, наклоняясь. — Откуда такая?
Валерия повернула голову. Из леса выбегали они — Волков, Крутов и трое охранников с собаками. Они запыхались, их лица были красными от мороза и азарта. Собаки рвались с поводков, брызгая слюной.
Крутов подбежал первым. Он направил пистолет на лежащую женщину.
— Отойти! — заорал он лесорубам. — Это государственная преступница! Беглая зэчка! Не мешать правосудию!
Лесорубы замерли. Их было человек тридцать. Крепкие мужики в ватниках с тяжёлыми валочными топорами. Они смотрели на женщину, лежащую в снегу. Изорванная одежда, синее лицо, седые пряди в волосах. Она постарела за эту ночь. И глаза. Глаза человека, который прошёл через ад.
А потом они посмотрели на сытых, пьяных офицеров в тёплых тулупах, которые гнали женщину с собаками.
Волков подошёл не спеша. Он убрал карабин за спину.
— Граждане, — сказал он спокойно, по-хозяйски, — я начальник особого лагеря, полковник Волков. Эта женщина совершила особо тяжкое преступление. Мы возвращаем её на место отбывания наказания. Прошу не препятствовать, иначе пойдёте как пособники. Статья 58, пункт 14. До двадцати пяти лет.
Тишина повисла над посёлком. Только ветер свистел в проводах, дохрипывали собаки. Лесорубы переглянулись. Они знали, что такое 58-я. Они знали, что такое НКВД. Страх был у них в крови.
Валерия закрыла глаза.
«Это конец. Они сейчас отойдут. Никто не будет рисковать жизнью ради незнакомки».
Но тут вперёд вышел тот самый бородатый мужик — бригадир Семён Григорьевич. Бывший красный партизан, человек, который ломал хребты медведям. Он сплюнул в снег. Медленно, демонстративно. Затем перехватил топор поудобнее.
— Преступница, говоришь? — спросил он, глядя Волкову в глаза. — А я вижу бабу. Замёрзшую, избитую бабу.
— Ты что, оглох? — взвизгнул Крутов, тыча стволом в грудь бригадира. — Я сказал: отойти, или пристрелю, как собаку!
Семён Григорьевич не моргнул.
— Стреляй, майор! Только у тебя в обойме восемь патронов, а нас тридцать. И топоры у нас острые. Ты двоих положишь, а остальные тебя на фарш пустят. И спишут на несчастный случай. Тайга, она большая. Тут и полковники пропадают.
Лесорубы молча сомкнули ряды. Они встали плечом к плечу, закрывая собой лежащую Валерию. Это была стена. Стена из ватников, бород и тяжёлой угрюмой ярости русского мужика, у которого лопнуло терпение. Они видели перед собой не власть — они видели зверей, которые загнали человека.
Волков оценил ситуацию мгновенно. Он был профессионалом. Он видел: эти не отойдут. У них в глазах была та самая мужицкая правда, против которой бессильны наганы. Начнётся бойня. И в этой бойне на короткой дистанции топоры победят.
Волков положил руку на плечо Крутова, опуская его пистолет.
— Тихо, Алексей. Не дури.
— Они бунтуют! — орал Крутов. — Это измена!
— Это тупик! — отрезал Волков. Он посмотрел на бригадира. — Хорошо. Вы сделали свой выбор. Но запомните: вы подписали себе приговор. Я сотру этот посёлок в порошок. Завтра сюда придёт рота охраны, и вы все, все до единого сгниёте на рудниках.
— Завтра будет завтра, — спокойно ответил Семён. — А сегодня идите лесом, граждане начальники, пока ветром не надуло.
Волков усмехнулся. Зло. Холодно.
— Мы ещё встретимся, Валькирия! — крикнул он в спины лесорубов. — Игра не закончена!
Офицеры развернулись и пошли к лесу. Собаки скулили, чувствуя поражение хозяев.
Семён Григорьевич наклонился к Валерии, поднял её на руки легко, как ребёнка.
— Живая? — спросил он.
— Живая, — прошептала она.
— Ну и слава богу! Айда в тепло! Чай пить будем! С сахаром!
Её занесли в барак. Тепло ударило в лицо, как физический удар. Запах хлеба, махорки и пота показался ей ароматом рая. Она была спасена. Но она знала: Волков не блефовал. Завтра он вернётся. И не один. Он привезёт солдат, пулемёты и новый ордер на арест. И тогда этот маленький посёлок превратится в братскую могилу. Нужно было действовать. Прямо сейчас.
— У вас есть телефон? — спросила она, едва Семён опустил её на лавку.
— Телефон на линии через лагерь идёт. Прослушивают, — покачал головой бригадир. — Рация. Есть старая, геологическая. «Север». Только она барахлит.
— Тащите, — сказала Валерия. В её голосе снова зазвенела сталь. — Мне нужно связаться с Ленинградом. Срочно.
***
Рация «Север» была старой, потёртой, с треснувшим корпусом. Она стояла на столе в конторе лесопункта, похожая на умирающего зверя. Лампы внутри тускло светились красным, гудение трансформатора смешивалось с воем ветра за окном.
Валерия сидела перед ней, обхватив голову руками. Её пальцы, ещё час назад не гнувшиеся от мороза, теперь лихорадочно крутили ручку настройки. Эфир был забит. Треск, свист, морзянка, далёкие голоса на финском, обрывки музыки. Это был хаос звуков, сквозь которые нужно было пробиться к жизни.
Семён Григорьевич стоял рядом, держа в руке стакан с мутным самогоном.
— Пей, дочка, — сказал он. — Это не пьянка, это медицина. Согреешься.
Валерия выпила залпом. Огненная жидкость обожгла горло, но тепла не дала. Её трясло не от холода — её трясло от понимания. Если она сейчас не дозвонится, утром этот посёлок перестанет существовать. Волков не простит унижения. Он сожжёт здесь всё, чтобы скрыть следы своей охоты.
Она искала частоту ленинградского управления. Она помнила её наизусть. 38–42. Резервный канал для спецсообщений.
— Ленинград, я — Сова! Ленинград, ответьте Сове! Приём!
Тишина. Только белый шум, похожий на шум прибоя.
— Ленинград, прошу, ответьте! Это следователь Морозова! Код — красный!
Семён смотрел на неё с жалостью. Он не верил, что эта железная коробка может спасти их от роты автоматчиков.
Час прошёл, потом второй. Лампы рации грелись, пахло горелой пылью. Надежда таяла вместе с остатками сил. Валерия почти засыпала, проваливаясь в чёрный омут беспамятства, но каждый раз вздрагивала и снова хваталась за тангенту.
И вдруг сквозь треск пробился голос — далёкий, искажённый, будто с того света.
— Сова, слышу вас. Кто в эфире? Назовите пароль!
Валерия вцепилась в микрофон так, что побелели костяшки.
— Пароля нет! Я Валерия Морозова, старший следователь особого отдела! Соедините меня с Михаилом Воронцовым! Срочно! Это вопрос государственной важности!
На том конце повисла пауза. Долгая, мучительная пауза. Радист решал: отключиться от сумасшедшей или рискнуть.
— Ждите! — наконец буркнул голос.
Минуты тянулись, как резина. Семён подбросил дров в печку.
— Если не ответят, — глухо сказал он, — мы в лес уйдём. Партизанские землянки. У меня там схрон с гражданской войны остался.
— Не уйдём, — покачала головой Валерия. — У вас женщины, дети. И мороз. Мы не дойдём.
Рация ожила.
— Лера, это ты? — голос Воронцова. Родной, знакомый, тревожный.
— Миша! — чуть не заплакала она. — Миша, слушай меня внимательно. Я не шпионка. Дело сфабриковано Крутовым. Я в Карелии, лагерь номер 17. Они устроили на меня охоту — настоящую охоту с собаками. Волков и Крутов убивают заключённых ради развлечения.
— Господи! — выдохнул Воронцов. — Мы слышали слухи, но...
— Лера, ты где сейчас?
— Посёлок Красный Луч. Лесорубы меня спрятали. Но Волков обещал вернуться утром с ротой охраны. Он убьёт всех свидетелей, Миша. Если вы не пришлёте помощь, здесь будет бойня.
— Я понял, — голос Воронцова стал жёстким, деловым. — Пиши. Генерал Петров из особой инспекции в Москве. Он копает под Крутова уже месяц. Ему не хватало свидетеля. Теперь свидетель есть. Я звоню ему прямо сейчас по ВЧ-связи.
— Успеете? — спросила Валерия.
— У нас времени до рассвета. Держитесь, Лера. Не высовывайтесь. Я подниму всех. Если связь прервётся, знай: мы летим.
Эфир зашипел и погас. Лампа в рации мигнула и потухла. Аккумулятор сдох.
Валерия сняла наушники. В комнате повисла тишина.
— Ну что? — спросил Семён.
— Сказали: держитесь.
Бригадир хмыкнул. Он подошёл к углу, откинул половицу и достал свёрток, промасленный и тяжёлый. Развернул тряпку. На свет появился обрез «трёхлинейки» и старый наган.
— Держаться, значит, — проворчал он. — Ладно, будем держаться по-нашему, по-русски.
Ночь опустилась на посёлок тяжёлым чёрным покрывалом. Никто не спал. В окнах погасили свет, чтобы не быть мишенями. Женщин и детей увели в самый дальний барак, наполовину врытый в землю. Мужики собрались в конторе. Тридцать человек. Оружия почти не было. Пара охотничьих ружей, обрез бригадира и топоры. Много топоров. Острых, тяжёлых, способных перерубить сосну с одного удара. Они точили лезвия в темноте.
Вжик, вжик, вжик... Этот звук успокаивал.
Валерия сидела у окна, глядя на дорогу, ведущую из леса. Ей дали валенки, чей-то тёплый тулуп. Она была согрета, но внутри неё всё ещё жил лёд. Она думала о Крутове. Сейчас, в эту самую минуту, он, наверное, сидит в тёплом доме Волкова, пьёт водку и планирует, как будет сжигать этот посёлок. Он уверен в своей безнаказанности. Он думает, что он бог.
«Завтра, — подумала она. — Завтра мы посмотрим, какого цвета у бога кровь».
Время шло. Два часа ночи. Три. Четыре. Самое тёмное время перед рассветом. Семён подошёл к ней, протянул кружку с чаем.
— Страшно, дочка?
— Нет, — ответила она честно. — Страшно было в лесу, когда одна. А сейчас? Сейчас просто злость.
— Это правильно, — кивнул старик. — Злость греет лучше печки.
В пять утра они услышали гул. Далёкий и нарастающий рёв моторов.
— Самолёт? — спросил кто-то из лесорубов.
— Вертолётов ещё не придумали, — прошептала Валерия. — А для самолёта здесь негде сесть.
Гул приближался. Это был тяжёлый, низкий рёв грузовых моторов. На дороге показались лучи фар. Одна машина, вторая, третья.
— Грузовики. Едут, — спокойно сказал Семён. — По местам, мужики. Топоры к бою. Живыми не даваться.
Колонна остановилась на въезде в посёлок. Из кузовов посыпались солдаты. Много. Взвод, может, два. В свете фар блестели штыки винтовок. Впереди, в свете фар головной машины, стоял полковник Волков. Он был в шинели, перетянутой ремнями. Рядом Крутов с пистолетом в руке.
— Окружай! — скомандовал Волков. — Всех в сарай! Кто сопротивляется — пулю в лоб!
Солдаты начали разворачиваться в цепь. Семён Григорьевич толкнул дверь конторы ногой и вышел на крыльцо. За ним вывалила толпа лесорубов. Стена ватников и топоров против стены шинелей и винтовок.
— Не шали, начальник! — крикнул Семён. — У нас здесь советская власть, а не фашистская оккупация!
— Огонь поверх голов! — рявкнул Крутов.
Залп разорвал утреннюю тишину. Пули свистнули над крышами. Лесорубы пригнулись, но не побежали.
— Следующий залп — на поражение! — заорал Волков. — Считаю до трёх. Раз!
Валерия вышла вперёд. Она растолкала мужиков и встала перед Семёном. В свете фар она казалась призраком. Седые волосы, горящие глаза.
— Не стрелять! — крикнула она. Её голос сорвался, но его услышали. — Я здесь! Я выхожу! Не трогайте людей!
Крутов рассмеялся.
— Сама пришла! Молодец! Иди сюда, сука! Сейчас мы продолжим наш разговор.
— Два! — крикнул Волков, поднимая руку.
И в этот момент случилось то, чего не ожидал никто. Гул в небе, который всё это время нарастал, превратился в оглушительный рёв. Прямо над верхушками деревьев, едва не цепляя их колёсами, пронёсся самолёт. Это был «Дуглас» — военно-транспортный борт. Он сделал круг над посёлком, снижаясь. Из открытой двери самолёта посыпались чёрные точки. Парашютисты. Десант.
Волков задрал голову. Его лицо исказилось. Это были не его люди. У лагерной охраны не было самолётов. Купола раскрывались один за другим. Белые цветы в сером утреннем небе. Их сносило ветром прямо на поляну перед посёлком.
— Что за чёрт? — прошептал Крутов, опуская пистолет.
А на дороге позади колонны грузовиков Волкова появились другие фары. Яркие, мощные. Четыре чёрные «Эмки» летели по ухабам, поднимая снежную пыль.
Помощь пришла. Но не просто помощь. Это была особая инспекция из Москвы. И они прилетели не разговаривать.
Десантники приземлялись жёстко, по-боевому, сразу уходя в перекаты и вскидывая автоматы ППШ. Это были не лагерные вертухаи, привыкшие стрелять в спины беглецам. Это была элита. Спецназ НКВД из Москвы. Синие фуражки, новые полушубки, лица, не выражающие никаких эмоций, кроме готовности убивать. Они взяли поляну в кольцо за тридцать секунд. Без криков, без суеты. Просто возникла живая стена, отрезавшая людей Волкова от грузовиков и от леса.
Четыре чёрные «Эмки» затормозили в центре, подняв фонтаны снега. Из первой машины вышел человек. Высокий, худой, в длинном кожаном пальто и папахе. Он не бежал, не пригибался. Он шёл к Волкову так, словно прогуливался по Красной площади.
Полковник Волков, ещё минуту назад чувствовавший себя царём тайги, побледнел. Он узнал этого человека. Генерал-майор Петров, начальник особой инспекции — человек, чья подпись на документе означала «конец карьеры», а чаще «конец жизни».
Волков опустил карабин дулом в снег. Он понял: партия сыграна. Мат.
— Товарищ генерал! — крикнул Крутов, пытаясь изобразить строевую стойку, хотя его пистолет плясал в руке. — Здесь бунт! Беглая заключённая подстрекает местных!
Петров даже не посмотрел на него. Он подошёл к Волкову вплотную.
— Сдать оружие, — сказал он тихо. Голос был сухим и скрипучим, как старый пергамент.
— На каком основании? — попытался огрызнуться Волков. — Это моя территория. Я выполняю...
— Ты выполняешь роль трупа, Николай, — перебил его генерал. — Твои полномочия кончились в ту минуту, когда ты решил устроить сафари на советского офицера. Разоружить их.
Десантники двинулись вперёд. Охрана лагеря, ещё недавно такая смелая перед безоружными лесорубами, побросала винтовки в снег. Никто не хотел умирать за начальника, который уже был мертвецом. Крутова повалили жёстко, лицом в сугроб. Он визжал, дрыгал ногами, грозил папой, дядей, Сталиным. Ему засунули в рот кляп — грязную рукавицу одного из лесорубов.
Волков сдался молча. Он протянул свой наградной пистолет генералу рукояткой вперёд. В его глазах была пустота.
Валерия стояла на крыльце конторы, опираясь на плечо Семёна Григорьевича. Ноги не держали. Адреналин, который гнал её двое суток, ушёл, оставив после себя свинцовую слабость.
Петров подошёл к ней. Он снял перчатку и протянул руку.
— Валерия Александровна...
— Так точно, — прошептала она.
— Живая? — в голосе генерала проскользнуло удивление. — Воронцов сказал, что вы из стали. Не соврал.
Он обернулся к адъютанту.
— В машину её! Горячий чай, спирт, врача. Срочно! И этих! — он кивнул на связанных Волкова и Крутова, — в грузовик, как скот. Чтобы прочувствовали.
***
Дорога в Москву стала для Валерии туманом. Она помнила, как её несли в тёплую «Эмку», пахнущую бензином и кожей. Помнила, как врач, молодой военфельдшер, обрабатывал её обмороженные руки какой-то вонючей мазью и качал головой, глядя на почерневшие пальцы.
— Повезло, барышня. Ещё час на морозе — и ампутация. А так шрамы останутся, но руки сохраним.
Поезд, отдельное купе, мягкая полка, чистое бельё, стакан чая в серебряном подстаканнике. Роскошь, от которой она отвыкла за месяц ада. Напротив сидел полковник Андрей Савин, помощник Петрова. Он не допрашивал — он рассказывал.
— Мы следили за Крутовым полгода, — говорил он, глядя в окно на пролетающие заснеженные ели. — Сигналы были: девушки исчезали, самоубийства, несчастные случаи. Но не было доказательств. Крутов умел чистить хвосты. А Волков... Волков создал здесь своё маленькое государство.
Савин помолчал, прикуривая папиросу.
— Нам нужен был живой свидетель. Тот, кто не сломается. Тот, кто сможет дать показания в трибунале и не откажется от них, когда на него надавят. Воронцов сказал, что вы — единственная, кто способна выжить. Мы рискнули. Простите, что опоздали. Погода нелётная была.
Валерия слушала и понимала. Она была не просто жертвой. Она была наживкой. Особая инспекция использовала её, чтобы поймать крупную рыбу. Но важно было то, что она ехала в Москву не в кандалах, а в купе. А в соседнем вагоне, в зарешёченном «Столыпине», ехали те, кто считал себя её хозяевами.
Москва встретила их мартовской слякотью. Валерию поселили в ведомственной гостинице НКВД на Садовом кольце. Охрана у дверей, телефон, горячая вода. Первые три дня она просто спала. Просыпалась, ела и снова проваливалась в сон без сновидений. Организм восстанавливался.
На четвёртый день за ней пришёл Савин.
— Пора, Валерия Александровна. Генерал ждёт. И они ждут.
Её привезли на Лубянку. Знакомые коридоры, ковровые дорожки, запах казённой бумаги. Но теперь на неё смотрели не как на врага народа. На неё смотрели с боязливым уважением. Слух о женщине, которая выжила в охоте, уже прошёл по кабинетам.
Допросная комната была большой и светлой. За столом сидел генерал Петров и военный прокурор. В углу, на привинченных к полу табуретках, сидели они — Крутов и Волков. Они изменились. Крутов осунулся, оброс щетиной, его глаза бегали. Он был похож на побитую собаку. Волков же сидел прямо, глядя в стену. Он сохранил остатки офицерской выправки, но это была выправка манекена.
— Гражданка Морозова, — сказал прокурор, — вы подтверждаете, что эти люди организовали ваше незаконное осуждение, этапирование и последующее преследование с целью убийства?
Валерия подошла к столу. Она посмотрела на Крутова. Тот поднял глаза. В них была мольба.
— Не губи, Лера. Я всё отдам. Деньги, связи. Живи, только молчи.
Она перевела взгляд на Волкова. Тот усмехнулся уголком рта.
— Давай, Валькирия, добей. Ты победила.