На пороге XIX столетия Российское государство находилось в противоречивом состоянии: несмотря на то, что к этому времени наша страна имела репутацию сильной державы, без чьей воли в Европе не выстрелила бы ни одна пушка, отношения с другими участниками геополитической арены были сложными и запутанными. Год 1801-й стал не просто календарной вехой, а точкой драматического разлома, где сошлись еще существовавшие политические традиции «блистательного» XVIII века, хаотичные и импульсивные решения Павла I, надежды и устремления «дней Александровых прекрасного начала». Это был момент исторического развития, где авторитет России, добытый штыками екатерининских полководцев, был поколеблен непредсказуемыми жестами её сына, а трон, стоявший на страже европейского порядка, внезапно зашатался от ударов, нанесённых в одной из спален Михайловского дворца.
К началу XIX века Россия прочно утвердилась в клубе великих европейских держав. Память о разделах Речи Посполитой и победах над Османской империей была свежа, а армия, несмотря на импульсивные павловские преобразования, считалась грозной силой. Однако этот авторитет был двойственным. С одной стороны, монархи континента видели в Петербурге незаменимого арбитра и мощного союзника, способного сокрушить любого противника – будь то революционная Франция или заносчивый сосед в лице Швеции или Турции.
С другой стороны, Россию часто воспринимали как державу грубой силы, варварскую и азиатскую по своей сути, коренным образом отличающейся от Европы, чьи мотивы оставались непрозрачными и пугающими. Дипломатический почерк Екатерины Великой, сочетавший железную волю с изящной интригой, сменился при Павле резкой, нервической импульсивностью. Европейские кабинеты ломали голову над его мотивами, а сама Россия, подчиняясь личной воле императора, оказалась втянута в головокружительный вираж внешней политики. Будучи традиционным союзником Англии и Австрии, Россия внезапно превратилась в партнёра их злейшего врага – Наполеона Бонапарта, заключив с ним в 1800 году союз и затевая, по воле Павла I, авантюрный поход казаков на британскую Индию. Этот курс не просто изолировал Россию, но и нанёс тяжелейший удар по её экономике, тесно связанной с английской торговлей.
Таким образом, отношения с ведущими державами к 1801 году представляли собой клубок острых противоречий. С Францией формальный мир, заключённый Павлом, лишь прикрывал глубинное стратегическое противостояние. Наполеон, замирившись с Россией, получал свободу рук в Европе, но ни он, ни русская элита не считали этот союз прочным. Мирный Парижский договор октября 1801 года, подписанный уже при Александре, по сути, лишь констатировал прекращение участия России в войне Второй коалиции и заложил основу для будущего, крайне непростого диалога. С Великобританией отношения были разорваны и отравлены взаимной ненавистью. Лондон рассматривал политику Павла как прямую угрозу своему морскому господству и колониальным интересам. Континентальная блокада, удар по Индии – всё это делало Англию не просто противником, а, как выяснится позже, потенциально заинтересованной стороной в организации заговора против русского императора. Отношения с Австрией и Пруссией, традиционными партнёрами, были испорчены павловскими капризами и его увлечением наполеоновской Францией. Берлин и Вена с опаской наблюдали за «русским медведем», который, казалось, вышел из-под контроля общей системы сдержек и противовесов.
А на южных рубежах тлели вечные очаги напряжения: Османская империя, ослабленная, но всё ещё обширная, с тревогой наблюдала за продвижением России в Грузию, а Персия готовилась к новому витку конфликта за влияние в Закавказье. Таким образом, геополитическое положение России на старте нового века было парадоксальным: это была страна с невероятным военным и территориальным потенциалом, но страна, которая своими руками разрушила систему внешнеполитических связей и оказалась в опасной изоляции, балансируя между неискренним союзом с Францией и враждебным разрывом с остальной Европой.
Кульминацией этой тревожной нестабильности стала ночь с 11 на 12 марта 1801 года. В только что отстроенном Михайловском замке группой гвардейских офицеров, недовольных деспотичным правлением и непредсказуемой политикой, был убит император Павел I. Его старший сын и наследник, великий князь Александр Павлович, оказался в центре этого заговора. Хотя прямых доказательств того, что Александр санкционировал убийство, нет, его молчаливое согласие на отстранение отца от власти и роковое невмешательство в планы заговорщиков навсегда легли на его душу (отчасти и на его репутацию) несмываемым пятном: Александр надеялся на бескровный переворот, но получил отцеубийство. Эта травма определит всю его дальнейшую жизнь и правление, породив в нём глубокое недоверие к элите, меланхолию и стремление искупить грех через величие державы.
Немедленной реакцией нового императора стал радикальный разворот внешней политики на 180 градусов. Это было продиктовано не только государственными интересами, но и острой необходимостью легитимизировать свою власть. Он должен был доказать России и Европе, что эра «безумства» окончена и страна возвращается в лоно «нормальной» великодержавной политики. Первым шагом стал срочный отзыв казачьего корпуса, уже двигавшегося в сторону Индии. Это был ясный сигнал Лондону. Вслед за тем последовало стремительное примирение с Великобританией, восстановление торговых и дипломатических отношений. Союз с Наполеоном был денонсирован де-факто. Во внутренней политике прозвучали знаменитые слова, брошенные им гвардии и народу: «При мне всё будет, как при бабушке, императрице Екатерине». Этот лозунг стал программой: откат павловских указов, возвращение дворянских вольностей и, главное, восстановление прогнозируемого, «екатерининского» курса в международных делах.
Весть об убийстве русского императора вызвала в европейских столицах бурю разноречивых эмоций. В Лондоне её встретили с облегчением: угроза союза России с Францией и похода на Индию исчезла в одночасье. Британский кабинет министров мгновенно увидел в молодом Александре желанного партнёра. В Париже реакция была противоположной. Наполеон, по свидетельствам, воскликнул: «Они промахнулись по мне в Париже, но попали в меня в Петербурге!». Он прекрасно понимал, что его тонкий и опасный геополитический манёвр, связавший Россию, рухнул. Теперь ему предстояло иметь дело не с импульсивным Павлом, которого можно было очаровать рыцарским жестом, а с осторожным, воспитанным в идеях Просвещения наследником, который видел в нём, Бонапарте, порождение революционного хаоса. В Берлине и Вене известие было воспринято с настороженной надеждой. Аристократические круги Австрии и Пруссии надеялись, что с воцарением Александра Россия вернётся в русло легитимистской политики и станет надёжным щитом против французской экспансии. Таким образом, дворцовый переворот в Петербурге стал не просто сменой монарха, а важнейшим международным событием, мгновенно перетряхнувшим всю систему европейских отношений. Он вернул Британии её главного потенциального союзника на континенте, лишил Наполеона стратегического партнёра на востоке и дал старт новой, «александровой» эпохе в истории Европы, за годы которой русские полки, пройдя череду испытаний, одержат триумфальную победу над «непобедимой» Grande Armée и триумфально вступят в Париж.
Таким образом, Россия в 1801 году стояла на пороге века, который станет для неё временем наивысшего внешнеполитического триумфа и начала глубоких внутренних противоречий. Можно сказать, что она вступала в XIX как могучий, но сбитый с толку титан, чья судьба на ближайшие двадцать пять лет будет определяться травмой марта 1801-го. Страх и вина нового императора, его стремление искупить прошлое величием будущего, навсегда сплетут личную драму монарха с судьбой империи, сделав его царствование одной из самых захватывающих и противоречивых эпох в российской истории.