Гению без фобии жить сложно и тоскливо, да и не по статусу как-то. Дали, например, трясся при виде кузнечиков, Гоголь — перед могильщиками, Хичкок — от одного взгляда на яйцо мог снять триллер. Но Эдвард Мунк побил все рекорды: он жил в постоянном страхе, как в общежитии с тараканами. И поскольку лечится особо не получалось, он взял кисть и превратил психоз в карьеру.
От колыбели до «Крика»
Детство маленького Эдварда напоминала плохо написанный медицинский роман. Причем, мальчик родился сразу в финале, между кашлем матери и шорохом похоронных венков. Он рос с твёрдой уверенностью, что вокруг — временно всё: стены, люди, вдохи. Когда в доме кто-то чихал, он принимал это за предвестие чумы и срочно делал карантин из стула и простыни. Так сформировался художник, который вместо альбома для рисования получал аптечку.
После кончины матери и сестры, он понял, что смерть в их семье работает четко и без задержек. Поэтому, пока остальные родственники ходили в церковь и молились, он рассматривал себя в зеркале и искал симптомы.
Время шло и из травмированного парня, вырос странный мужчина, который боялся всего, чего только можно боятся. Говорят, однажды Мунк испугался, что чувствует себя хорошо. Это был тяжелый приступ: он ходил по комнате, мерил температуру в тени и на солнце, на всякий случай лег под одеяло и выдохнул с облегчением, когда ощутил головную боль. «Жизнь возвращается» - подумал он.
Однако тревоги успокаивать как-то нужно и он пристрастился к оптимизму. Принимал он его строго по показаниям: при тревоге, при вдохновении, при встрече с друзьями, при отстутствии друзей. Вообщем-то почти всегда, но дозировано: грамм 200 на грудь, но чаще все же больше. Оптимизм, конечно, быстро выветривался, а утром подруга-тревога возвращалась, под ручку с головной болью и умеренной паникой.
Любовь калибра 9 мм
С Любовью у Мунка тоже не задалось. Девушкам он, конечно, нравился — ну как пройти мимо такой эксклюзивной комбинации из меланхолии, алкоголя и вечной простуды. А вот он на женщин смотрел с опаской, будто, мы все тайные члены комиссии по досрочному списанию нервных клеток. Согласна, с живыми женщинами не просто, у них есть какие то шумные чувства, желания, требования, вопросы, нет, он на такое не подписывался. Его идеалом была гипсовая муза: стоит, молчит и после 10 вечера не беспокоит.
Так и жил Эдвард без дам – мрачнел, бледнел, пил, страдал, писал страшные картинки, и вдруг бабах! Женщина. Причем не просто женщина – а прям несчастный случай на производстве.
Рыжая, страстная, решительная Тура Ларсен была как паровоз без тормозов. Она влюбилась без оглядки и втащила в эту любовь бедного Мунка, а тот, естественно, испугался. Ей нравилось быть музой, особенно трагической. Она решила, что художнику нужно тепло и уют. Но Мунк точно знал, что тепло это первая стадия воспаления и прятался от надвигающейся семейной идиллии в мастерской, делая вид, что занят вечностью. Тура оказалась настойчивее вечности.
Сцена их расставания вошла в историю искусства и психиатрии одновременно: Тура рыдала, Мунк паниковал, кто-то из них махал пистолетом. Пистолет, не выдержал накала страстей и выстрелил. Пуля попала в руку Мунка, и после этого случая художник всю жизнь страдал от боли и от воспоминаний.
На этом их роман закончился, зато началась серия картин под названием «Любовь», про женщин, которые высасывают душу.
Психиатры потом скажут, что Мунк боялся близости. Но если бы они хоть раз видели разъяренную Туру с револьвером — боялись бы вместе с ним.
Пятьдесят оттенков живописи
К собственному творчеству он, кстати, тоже относился подозрительно. Живопись так слаба и несовершенна! Надо сделать ее сильнее, она должна пройти испытания, прежде чем появится на свет. Так родилась его легендарная привычка — брать кнут и буквально наказывать полотно.
Можно только представить себе, как арт-экспрессионизм, с элементами физкультуры, выглядел со стороны. Открываешь дверь — а там гений в сорочке, в тёплой комнате (22 градуса строго, чтоб не дай бог бронхит) с кнутом в руке, объясняет полотну, кто здесь художник. Краски плавятся от температуры, воздух дрожит, кисти робко жмутся к стене, палитра дышит на цыпочках, картины нервно ждут своей очереди. Интересно, что думали соседи, об этом спортзале для неврозов, слушая ночами ритмичные удары кнута: «Шлёп-шлёп, шлёп – шлёп, шлёп – шлёп…»
И ведь, этот арт-экзорцизм работал! Холсты выживали, картины становились всё сильнее — тревожнее, болезненнее, глубже. А вот их автор не выдержал и умер от осложнений бронхита, которого всю жизнь так боялся, при температуре двадцать два градуса, под постоянным освещением, с чувством ужаса и выполненного долга.
«Один дома»
Мунк бежал от людей с такой прытью, что олимпийские спринтеры нервно курили потягивали боржоми в сторонке. Как видел поблизости толпу, так его ветром и сдувало. Причём толпой для него считались любые три человека, стоящие рядом. Когда в Осло открывали его выставки, Мунк считал своим священным долгом в этот момент находиться в другом конце страны, желательно на необитаемом побережье.
Светские приёмы он посещал примерно с той же охотой, с какой люди ходят к стоматологу без анестезии. Его излюбленный маршрут выглядел так: услышал словосочетание «а давайте соберёмся» — схватил краски, бутылку и рванул на природу, где никого нет в радиусе пяти километров, а вопросы задают только белочки, в смысле чайки, и исключительно по делу.
Сам себе Буратино
К старости Мунк добился того о чем мечтал и остался один – без Тур, без детей и без друзей. Он жил в доме, недалеко от Осло, где на каждой стене висело его персональное безумие в рамочке.
А теперь внимание! При всей этой роскошной изоляции Мунк умудрялся писать в дневнике, что страдает от чудовищного одиночества. Вы чувствуете красоту момента? Человек собственноручно построил себе бункер из собственных кошмаров, обклеил стены воплями и страданиями, выставил у входа табличку «посторонним В», никого не пускал даже на порог — и рыдал в дневнике, что ему одиноко!
Знаете, на что это похоже? На человека, который панически боится высоты, но при этом взбирается на крышу небоскрёба, привязывает себя там цепью — и кричит, что ему страшно. Только Мунк ещё и дневник об этом вёл, подробный такой. Браво Эдвард! Высший пилотаж самосаботажа!
Хотя, если одиночество всё равно придёт и сожрёт тебя, то лучше пригласить его первым, усадить в любимое кресло и самому контролировать весь процесс пожирания.
