Мы собрались на даче у Лены — шесть женщин за тридцать, разложившие на кухонном столе не продукты, а свою решимость. В центре лежала распечатка объявления: «Ищем фотографа для честной съемки. Без ретуши, без гламура, без вранья».
— Итак, девочки, — сказала Лена, разливая по кружкам вино. — Скидываемся поровну. Катя нашла фотографа — как его, Игоря? Он согласился. Правила простые: приходим как есть. В чем удобно. Или неудобно, но любимо.
— Я возьму свой халат, — мечтательно произнесла Таня, бухгалтер с двумя детьми. — Тот, с зайцами. Он старше моего старшего сына. Дырявый под мышкой, но такой мягкий… Он как вторая кожа. В нем я пила кофе, когда не спала ночами с коликами. В нем же плакала, когда уходил муж.
Наступила тишина. Мы смотрели на нее — а она улыбалась, гладя воображаемый халат. Не смущаясь.
— А я хочу сняться со своими растяжками, — вдруг сказала Света, обычно самая стильная и собранная. — Эти серебристые полоски на животе. Я их стеснялась десять лет. Носила только слитные купальники. А вчера смотрела и думала: да это же моя личная карта. Здесь — Миша, здесь — Лиза. Это не шрамы. Это дороги, по которым они пришли ко мне.
Мы молча чокнулись. Никаких тостов. Тосты были уже не нужны.
Фотограф Игорь оказался молодым парнем с умными глазами и без единого вопроса, когда мы озвучили условия.
— Мне платят за правду? — только и уточнил он. — За ту, которую вы хотите показать?
— Да, — хором ответили мы.
Первый час было неловко. Камера щелкала, а мы напряженно улыбались в своих «неидеальных» образах: в растянутых свитерах, в домашних штанах, с растрепанными волосами. Игорь молчал.
— Не выходит, — наконец сказала Лена, опускаясь на пол. — Мы все равно позируем. Все равно пытаемся «получить красиво». Смотрите! — Она сняла резинку, и ее волосы, седые у висков, рассыпались по плечам. — Мне сорок два. У меня седина. Я её закрашиваю каждые три недели. А сегодня не стала. И знаете что? Мне страшно. Но я хочу это запечатлеть. Этот страх и эту седину.
Камера щелкнула. Негромко. Как бы бережно.
И что-то щелкнуло в нас. Барьер рухнул.
— Ой, а давайте я покажу, как смеюсь до слез! — крикнула Катя и залилась своим оглушительным, раскатистым смехом, от которого всегда вздрагивали в кафе. — Муж говорит — как торпеда! — И она смеялась, смеялась, держась за живот, а вокруг глаз собирались лучики морщин — «гусиные лапки», которые она терпеть не могла. Игорь присел на корточки и снимал, снимал, снимал.
— Я хочу с синяками под глазами! — сказала я. — С теми, что не проходят, сколько ни спи. Это мои синяки честности. Я их заработала, читая ночами книжки детям и досматривая сериалы с мужем, потому что днем нам не о чем поговорить. И я не высплюсь, наверное, никогда. Но эти синяки — мои.
Таня достала свой халат с зайцами, надела и закуталась в него. Она не позировала. Она просто сидела на старом диване на веранде, прижав колени к груди, и смотрела в окно. А Игорь снимал ее профиль, морщинки у губ, дырочку под мышкой и абсолютное, немыслимое спокойствие на лице.
Света попросила большой медный таз, наполнила его водой, села на пол на старую простыню, подняла край кофты и… просто смотрела на свой живот, проводя по нему ладонью. Свет падал на серебристые полосы, и они светились, как реки на карте неизведанной, но любимой страны. Она не улыбалась. Она была серьезной и бесконечно нежной. К себе.
— А можно с пирогом? — вдруг спросила Ира, самая молчаливая. — Я его испекла. Он кривой. Он треснул. Но он чертовски вкусный.
Мы сели за кухонный стол — кривой пирог, шесть негладких рук, чашки с блюдцами, на которых остались следы от детских фломастеров. Ели, крошили, смеялись, говорили обо всем на свете. Игорь кружил вокруг нас, как тихий дух. Он ловил кадры между словами: моя рука, тянущаяся за чашкой, с облупившимся лаком; Ленины пальцы, поправляющие седой локон; Танин смех, когда она вытирала крошки со своего халата.
В конце, когда стемнело и мы, уставшие, сидели на полу, Игорь показал несколько кадров на экране камеры.
Мы замерли.
Там были не «красивые женщины». Там были *мы*. Уставшие, смеющиеся, морщинистые, живые. С синяками под глазами и светом внутри них. С растяжками, которые выглядели не как изъян, а как узор. С сединой, которая отдавала не старостью, а светом. Мой потрепанный халат с зайцами на экране выглядел царской мантией. А кривой пирог — символом пира.
— Это бунт? — тихо спросила Света.
— Нет, — сказала я, глядя на свое лицо на экране — лицо, которое я обычно видела утром в зеркале с мыслью «ой, надо бы подтянуть». — Это не бунт. Это капитуляция.
— Перед чем?
— Перед войной. Войной с собой. Мы сложили оружие. Мы подняли белый флаг. И признали: территория принята. Со всеми холмами, оврагами, реками и потрепанными халатами.
Игорь, собирая аппаратуру, сказал, не глядя на нас:
— Знаете, я обычно снимаю гламур. Выравниваю тон, убираю фон, делаю кожу фарфоровой. Люди потом смотрят на эти фото и грустят. Грустят, что они не такие. А сегодня… сегодня я снимал людей, которые смотрят на себя с нежностью. Это самый редкий кадр.
Мы получили диски через неделю. Ни одного кадра не было обработано. Мы собрались снова, уже у меня, и смотрели слайд-шоу на большом экране.
Там не было ни одной богини. Но была Таня, настоящая, в своем халате-друге. Была Лена со своей сединой-короной. Была Света с картой материнства на животе. Была я со своими честными синяками.
— Надо сделать это традицией, — сказала Катя. — Каждый год. Клуб «Без фотошопа». Чтобы напоминать себе, кто мы есть.
— А кто мы есть? — спросила Ира.
— Женщины, — сказала Лена. — Просто женщины. Которые живут, любят, стареют, носят халаты, пекут кривые пироги и иногда, в тихие вечера, складывают оружие и заключают мир с самым близким человеком на свете. С собой.
Мы молча смотрели на экран, где в цикле менялись наши лица — смеющиеся, задумчивые, уставшие, прекрасные. Не вопреки своим «недостаткам», а вместе с ними. Нет, *благодаря* им. Потому что эти морщины, седина, растяжки и были тем самым свидетельством — свидетельством прожитой, настоящей жизни.
И это было, пожалуй, самое красивое, что мы когда-либо видели.