Муж бросил меня ради 22-летней продавщицы. Через год вернулся с её ребёнком. Кристинка сбежала, а его бросила умирать. То, что я сделала, потрясло всех.
- Поля, Полинушка, Христа ради.
Голос донёсся сквозь вой метели и стук в дверь. Не кулаком, а всем телом, будто человек валился на доски от бессилия. Полина Андреевна подняла голову от вязания, и спицы замерли в натруженных руках. Носок, мужской, сорок третий размер, безвольно повис на нитке. Некому его носить. Год как некому. Но руки помнили, пальцы сами отчитывали петли по вечерам, когда тишина в доме становилась такой плотной, что хотелось завыть. Стук повторился. Глухой, отчаянный. Она встала, сунула вязание за подушку дивана и подошла к окну. Морозный узор на стекле превратил мир за ним в молочную пелену. Но сквозь нее проступала темная фигура на крыльце. Мужская, качающаяся.
- Поля, открой, умоляю!
Сердце ее не дрогнуло. Оно будто окаменело год назад, когда этот самый голос сказал ей. Ты, Поля, старая баба, а с Кристинкой я орлом летаю. Чувствуешь разницу?
Тогда она не плакала. Просто смотрела, как он собирает вещи, как забирает со стола жестяную банку с накопленными купюрами. На машину откладывали, помнишь, Игнат? И уходит, громко хлопнув калиткой. Полина дёрнула щеколду и распахнула дверь. На пороге стоял её муж. Вернее, то, что от него осталось. Игнат без шапки, волосы в снегу и наледи, пальто распахнуто, из-под него торчит грязная майка. Лицо обветренное, губы синие. В руках он прижимал к груди свёрток, старое ватное одеяло, когда-то зелёное, теперь серое от грязи и сырости. Из свёртка доносился тонкий надрывный писк.
- Что? Полина почувствовала, как голос её сел. Что это?
Игнат шагнул вперед, споткнулся о порог и рухнул на колени прямо в сенях. Снег с его одежды посыпался на чисто вымытый пол.
- Поля, не гони, не гони меня, он замерзнет! Игнат поднял на нее глаза. Красные, воспаленные, безумные. Кристинка сбежала, позавчера. С моими деньгами, с машиной. А его, его бросила. Сказала, сам разбирайся, я не нанималась за уродом ухаживать. Он протянул сверток вперед, и Полина машинально отшатнулась.
- Вон отсюда.
- Полинушка.
- Вон, говорю! Голос ее прозвучал хлестко, как удар. Убирайся туда, откуда пришел, к своей крестинке. Или к черту на рога.
- Да нет ее больше. Игнат дернулся, хотел встать, но силы оставили его, и он так и остался на коленях, прижимая к себе пищащий сверток. Уехала, понимаешь, на моей машине. Номера сняла, документы увезла. Два дня я его один. Он не ест, Полина. Плачет только. Температура у него, я не знаю, что делать.
Ребенок в одеяле вдруг захлебнулся плачем и закашлялся. Коротко, лающе, страшно. Полина замерла. Этот звук она слышала сотни раз за двадцать лет работы на скорой. Круп. Или того хуже. Воспаление легких.
- Сколько ему? – спросила она сухо, не глядя на Игната.
- Пять месяцев. Шесть, может. Не знаю точно.
- Не знаешь? Она усмехнулась, и в этом звуке не было ничего похожего на улыбку. Отец, блин, называется. Игнат тянул голову в плечи.
- Поля, я виноват. Я все понимаю. Ты меня можешь хоть убить потом, но его... Его не выгоняй. Он ни в чем не виноват. Поля, он замерзает.
Она стояла на пороге тёплого дома, а перед ней на коленях, в сенях, где температура едва ли выше нуля, скулил мужчина, которого она когда-то любила, который бросил её ради крашеной дуры из районного магазина, который сейчас тыкал ей в лицо ребёнком от этой дуры, как последним аргументом. Захлопнуть дверь. Просто захлопнуть и всё. Пусть идёт к участковому, пусть звонит в опеку, в больницу, какого чёрта он явился сюда. Думал, она будет нянчить дитя этой стервы.
Младенец закашлялся снова, хрипло, захлебываясь. И в этот момент Полина Андреевна перестала быть брошенной женой. Она стала тем, кем была всю свою взрослую жизнь, фельдшером.
- Все заходи, – бросила она, – но не вздумай сунуться в дом. Игнат скачал так резко, что чуть не уронил сверток.
- Спасибо, Полечка, спасибо.
- Замолчи. Она развернулась и прошла в комнату, стараясь не слышать шарканье его мокрых ботинок по полу. Выдвинула ящик старого буфета, достала термометр, пипетку, бутылочку с борной кислотой. Вернулась в сене с охапкой чистых полотенец. Игнат стоял, прижав сверток к груди и дрожал. То ли от холода, то ли от страха.
- Клади на лавку, – кивнула она на длинную скамью под вешалкой. Разворачивай. Он осторожно, будто боялся сломать, положил сверток на потертое дерево и начал разматывать одеяло. Оттуда показалась крошечная головка в вязаной шапочке. Потом личико, красная, распухшая от плача, с мокрыми от соплей ноздрями. Мальчик. В грязном голубом комбинезончике, из которого торчали тонкие ножки в мокрых носках. Полина поднесла руку к колбу ребёнка. Горячий. Градусов 39, не меньше. Она взяла термометр. Раздевай его, – приказала она.
- Как?
- Ты что, совсем? Снимай с него эти тряпки, быстро! Игнат неумело потянул за молнию на комбинезоне. Полина смотрела, как его большие обветренные руки дрожат, цепляясь за крошечные пуговицы на распашонке. Под одеждой обнаружилась худенькое тельце, покрытое красной сыпью от опрелостей. Подгузник не менялся, судя по запаху, с вчерашнего дня. Господи! прошептала она. Игнат отвернулся.
- Я не знал. Я думал, так можно. Полина сунула градусник под мышку ребенку, придерживая его ручку. Мальчик смотрел на нее огромными испуганными глазами, серыми, с поволокой. Чужими глазами. Не Игната. Значит, в мать.
- Тридцать девять и три, — сказала она через пять минут. Легкие послушать надо. У тебя хоть документы на него есть? Свидетельство о рождении?
- Кристинка забрала, — пробормотал Игнат. Все забрала. Только его оставила.
- Как звать-то его?
- Андрей. Андрюша я звал.
Полина замерла. Андрей. Так бы она назвала своего сына, если бы он выжил. Если бы девять лет назад в роддоме все пошло иначе. Если бы врачи успели. Если бы пуповина не обмоталась вокруг шеи. Если бы... Она родила мертвого мальчика. Держала его на руках ровно минуту. Синего, холодного, не вздохнувшего ни разу. Потом акушерка забрала. Господь дал, Господь взял, сказала тогда та. А Полина молчала. Месяц молчала. Потом жила. Работала. Но детей больше не было. Она стряхнула головой, прогоняя воспоминания.
- Хорошо. Слушай меня внимательно, Игнат Петрович. Она произнесла его имя так, будто говорила с чужим человеком. Мальчика я оставлю здесь на ночь. Осмотрю, полечу. Если понадобится, вызову скорую из района. Пусть в больницу заберут. А ты идешь в баню. Там печка есть, дров натаскаю. Переночуешь. Утром разберемся, что с вами обоими делать.
- Поля.
- Ты меня понял? Игнат кивнул. Он смотрел на нее так, будто она только что вытащила его из проруби. И, может быть, так оно и было.
- Я все понял. Спасибо тебе.
- Не за что. Отрезала Полина и взяла Андрюшу на руки. Ребенок всхлипнул, ткнулся носом ей в плечо и затих. Маленький, горячий, пахнущий чужим потом и болезнью. Она прижала его к себе крепче, чем хотела, и шагнула к двери в дом.
Игнат остался стоять в сенях, а метель за окном выла, как волчица, потерявшая своих детенышей. Полина заперла дверь на щеколду и прислонилась к ней спиной, все еще прижимая к груди горячее детское тельце. В доме пахло печным теплом, сушеными травами и одиночеством. Андрюша всклипывал, уткнувшись ей в шею, и его дыхание было частым, свистящим. Она прошла к столу, расстелила на нём чистую простыню и осторожно положила мальчика. Тот сразу заплакал. Тонко, жалобно, без сил. Полина сняла с него последние тряпки, скомкала их и швырнула в угол. Потом принесла таз с тёплой водой, мягкую тряпицу и детское мыло. Оно ещё оставалось с тех времён, когда…
Она оборвала мысль на полуслое. Не сейчас. Не вспоминать. Но память не спрашивала разрешения. Год назад. Март. Первые проталины на дороге. Игнат вернулся с работы раньше обычного. Хмурый, не снял даже ботинки в сенях. Прошел в комнату, достал из-под кровати старый армейский рюкзак и начал запихивать туда рубашки, носки, бритвенный прибор.
- Ты чего это? – спросила Полина, стоя в дверях с половником в руке.
- Ухожу я, – буркнул он, не поднимая глаз, – к Кристине. Она не сразу поняла. Слова дошли не до мозга, а до желудка. Там скрутило так, будто проглотило гвоздь.
- Кому?
- Кристине Вдовиной. Из продуктового. Мы с ней того. Вместе будем. Полина опустила половник. Он звякнул о пол.
- Игнат, ты того, с ума сошёл? Какая Кристина? Ей двадцать лет, она тебе в дочери годится! Он выпрямился, посмотрел на неё в упор. И в его взгляде было что-то одновременно жалкое и злое.
- Ты Поля старая баба, а с Кристинкой я орлом летаю. Чувствуешь разницу? Она не чувствовала ничего. Смотрела, как он выдвигает ящик кухонного стола, достает жестяную банку из-под печенья, ту, куда они откладывали деньги на подержанные «Жигули». Игнат вытряхнул купюры в карман куртки, не считая.
- Это наши деньги, — сказала Полина тихо. Наши.
- Мои, — отрезал он. Я зарабатывал.
- А я что делала? Огород один садила. Корову доила. Тебе штаны стирала. Игнат застегнул рюкзак.
- Баба ты, Полина Андреевна, домохозяйка. Что с тебя взять? Он ушёл, не оглядываясь. Калитка хлопнула так громко, что соседский пёс залаял. А через неделю Полина зашла в продуктовый за хлебом. За прилавком стояла она, Кристина. Крашенная в ядовитый рыжий цвет, губы малиновые, декольте до пупа. Увидела Полину и расплылась в улыбке.
- О, Полина Андреевна! А мы вас тут уж не ждали! Игнаша говорил, что вы теперь в другой магазин ходите. Она наклонилась через прилавок и от неё пахнула дешёвыми духами. Не обижайтесь там. Любовь, знаете ли, зла. На кого упала, с того и взятки гладки. Полина взяла батон, отсчитала монеты и положила на прилавок, не глядя в эти накрашенные глаза.
- Сдачи не надо, — сказала она и вышла. По дороге домой слезы текли сами, но она вытирала их кулаком, злясь на себя. Слабость, глупость. Баба ты, Полина Андреевна, домохозяйка.
Андрюша вскрикнул, дергая ножками, и Полина вернулась настоящая. Она смочила тряпицу в воде, намылила... От мыла пошел запах ромашки и детства, и стала осторожно обмывать его. Сначала личико, убирая корочки из носа ватным жгутиком, потом тельце, каждую складочку, каждый пальчик на ручках и ножках. Кожа под слоем грязи оказалась бледной, почти синюшной. Опрелости кровоточили, она поморщилась, представив, как ребенку больно. Ребра проступали так явно, что хотелось плакать.
- Господи, что они с тобой сделали? – прошептала она, и голос дрогнул. Обтерев ребенка насухо мягким полотенцем, она смазала все повреждения облепиховым маслом. Оно жгло. Андрюша заплакал тихонько, но она продолжала, нашептывая. Потерпи, сынок, потерпи. Сейчас полегчает. Припудрила тальком, завернула в чистую байковую пеленку, пахнущую свежестью солнцем. Она их вчера с веревок сняла. Потом взяла его на руки, прошла к печке и устроилась в кресле-качалке. Том самом, где когда-то качала куклу, мечтая о настоящем ребенке. Андрюша затих, уткнувшись ей в грудь. Надо было покормить его. Полина встала, одной рукой придерживая мальчика, и прошла на кухню. Из погреба достала банку с козьим молоком. Своё, от зорьки, парное ещё с утра.
Разогрела в ковшике на медленном огне, попробовала на запястье, как учила её когда-то мать. Чуть тёплое, не горячее. Налила в бутылочку с соской. Осталась в буфете с тех времён, когда Надежда ещё жила. Не думать. Не сейчас. Андрюша присосался к соске с отчаянной жадностью. Молоко исчезало так быстро, что Полина испугалась. Не подавится ли? Но мальчик глотал, сопел, всхлипывал и снова глотал, пока не опустошил всю бутылочку. Потом отпустил соску, икнул и закрыл глаза. Полина смотрела на него, на этого чужого ребенка, на сына той стервы, которая публично унизила ее год назад. и чувствовала, как что-то внутри нее сдвигается, трескается, рушится. Не любовь к Игнату, та умерла давно, а что-то другое. Что-то, что она считала мертвым после. Она прижала мальчика крепче и покачала его, напивая в полголоса.
- Спи, младенец мой прекрасный, баюшка баю. Утро пришло с морозным солнцем и стуком в дверь. Полина открыла. На крыльце стояла Зинаида Ивановна, соседка с той стороны улицы. За ней толпились еще трое. Тамара из дома напротив, Валентина, почтальонша, и Лидия Петровна, учительница на пенсии. Все в платках, все с горящими от любопытства глазами.
- Правда, что Игнат к тебе вернулся? – выпалила Зинаида без приветствия. Полина перегородила дверной проем.
- Доброе утро, женщины!
- Да какое доброе! – Зинаида попыталась заглянуть за ее плечо. «оворят, он с младенцем явился. С быстрюком от этой, как ее, крестинки!
- И что? – холодно спросила Полина.
- Как что? – Зинаида всплеснула руками. Ты что, умом тронулась, Полина? Притащила в дом отродье той шалавы? Да ты соображаешь, что делаешь?
- Соображаю.
- Гони их обоих! – встряла Тамара. Пусть в детдом сдают или в органы опеки. Это ж не твое дело чужих детей подбирать». Лидия Петровна поправила очки. Полина Андреевна, я вас уважаю. Но вы должны понимать, этот ребенок – плод греха. Игнат предал вас, а теперь пытается повесить на вас свои проблемы. Это неправильно. Валентина кивала, как болванчик.
- Все в поселке говорят. Срам какой. Жену бросил, с девкой спутался, а теперь обратно приполз. Да у нас и собак таких не держат. Хотя... — Тамара вдруг хмыкнула. Мужик-то работящий стал, слышала? Забор у тебя новый, дрова наколоты до неба. Мой бы так старался, я бы ему и не такое простила, может.
- Тамара! – отдернула ее Зинаида.
- Да чего? Правду говорю.
Полина смотрела на них. На этих женщин, с которыми вместе ходила по ягоды, вместе садила огороды, вместе отмечала праздники. Смотрела и видела, как праведный гнев смешивается в их глазах со сладострастным любопытством. Они пришли не поддержать. Они пришли судить.
- Вы закончили? – спросила она ровно. Зинаида растерялась.
- Да мы ж о тебе заботимся, Полинка, чтобы не было тебе потом стыдно перед людьми.
- Мне стыдно не будет, – Полина шагнула на порог, и женщины невольно отступили. Ребенок ни в чем не виноват, он не выбирал, у кого родиться. И если мой муж оказался дураком, а его мать кукушкой, это не вина мальчика.
- Так ты что, оставишь его? – ахнула Тамара.
- Оставлю. На время или на совсем не знаю. Но пока он в моем доме, он под моей защитой. Полина обвела взглядом притихшую толпу. А если кому-то это не нравится, можете жаловаться куда хотите. Только имейте в виду, я тридцать лет людей лечу, и каждого из вас хоть раз да спасала. Так что подумайте, прежде чем язык распускать.
Она развернулась и захлопнула дверь. Прислонилась к ней, дожидаясь, пока сердце перестанет колотиться. За дверью женщины зашушукались, потом послышался скрип калитки. Они ушли. Полина подошла к креслу, где спал Андрюша, завёрнутый в чистое одеяло. Он спал мирно, сопя носиком, и личико его уже не было таким красным. Температура спадала. Собаку на мороз не выгонишь, – подумала она. А тут душа живая. Она опустилась на колени рядом с креслом и коснулась пальцами его крошечной ладошки. Мальчик во сне сжал её палец, крепко, доверчиво.
И что-то в груди Полины Андреевны дрогнуло, ожило, расправилось. как первый цветок сквозь мартовский снег. На третий день, когда Андрюша наконец перестал кашлять и начал улыбаться, Полина вышла в сени. Игнат сидел там на лавке, съежившись, обхватив колени руками. Спал он тут же, накрывшись старым тулупом. Не просился в дом. Боялся. Она остановилась в дверном проеме, скрестив руки на груди.
- Вставай! Он скачал так резко, будто его током ударило.
- Поля, я...»
- Молчи! Слушай». Голос ее был ровным, холодным, как февральский лед на реке. Ребенок остается здесь, в доме, в тепле. Я буду за ним ухаживать, а ты идешь жить в бане. Игнат моргнул.
- В бане?
- В летнюю кухню, если хочешь. Там печка-буржуйка есть. Протопишь, не замерзнешь. В дом не ногой. Еду буду выставлять на крыльцо. Работаешь по хозяйству. Дрова, вода, снег чистить, забор чинить. Что скажу? Все на тебе. Он кивнул, не поднимая глаз.
- Хорошо.
- Я не закончила. Полина шагнула ближе, и он невольно подался назад. Ребенком занимаюсь я, одна. Отцом себя не смей называть, пока не заслужишь. Если заслужишь вообще. А мужем мне ты больше не будешь. Никогда. Понял? Игнат сглотнул. Кадык дернулся.
- Понял.
- Тогда иди. Баню протопи, постель себе сделай. Там старые одеяла в сундуке лежат. И Игнат… Он обернулся.
- Спасибо тебе, – прошептал он, – что не выгнала совсем.
Полина смотрела ему в спину, пока он не вышел за калитку. Потом вернулась в дом, где в кресле сопел Андрюша и закрыла дверь на все засовы. Так они и жили. Раздельно, но рядом. Игнат вставал с рассветом. Полина слышала, как скрипит дверь бани, как он кряхтит, раскалывая дрова во дворе. Баня была старая, щели в стенах заткнуты паклей тряпками. Крыша текла в двух местах, он подставлял ведра. Спал на голых досках, подстелив старое пальто, укрывался рваным ватником. По ночам буржуйка быстро остывала, и к утру в бане было холодно, дыхание паром и не на гвоздях. Но он не жаловался. Вставал, умывался ледяной водой из ведра, надевал всю ту же затертую куртку и шел работать. Два ведра воды он ставил ей на крыльцо, сам уходил ни с чем. К обеду она выставляла на порог миску с супом, краюху хлеба, кружку с чаем. Он забирал, не стуча, не заглядывая в окна. Вечерами, когда темнело рано и мороз скрипчал, она видела в окне свет из бани, желтый и дрожащий. Игнат топил буржуйку и дым из трубы тянулся в черное небо. Полина смотрела на этот дым и ничего не чувствовала. Ни жалости, ни злости. Пустота. А потом брала на руки Андрюшу, садилась в кресло и пела. Спят усталые игрушки, книжки спят. Одеяло и подушки ждут ребят. Голос её был негромким, чуть хрипловатым от усталости, но в нём была та нежность, которую она никогда не дарила Игнату.
Андрюша слушал, глядя на неё широко раскрытыми глазами, и сжимал её палец своей крошечной ладошкой. В бане Игнат сидел на топчане, укутавшись в потёртое одеяло, и слышал этот голос сквозь стены, сквозь мороз, сквозь грех. Он знал, что заслужил это. Всё заслужил. Холод, одиночество, презрение. Кристина оказалась миражом, а он за этот миражо до всё. Любовь верной жены, тёплый дом, уважение людей. Теперь он платил. Каждый день, каждой занозой в ладонях, каждым вздохом на морозе. И это было правильно. Он вытирал слезы кулаком и шептал в пустоту.
- Прости меня, Господи. Прости, Полинушка. Прости. Но никто ему не отвечал.
Март пришел с капелью и первыми проталинами. Снег в огороде почернел, дороги превратились в месиво грязи и льда. Игнат работал, не разгибаясь. Он починил забор, который покосился еще с осени, перебрал дрова в сараи, сложил их ровными полейницами. Вычистил сточную канаву за домом, чтобы талая вода не подтопила погреб. Руки его огрубели, покрылись мозолями и ссадинами. Спина ныла к вечеру так, что он едва разгибался. Полина смотрела из окна, как он тругится. Видела, как он останавливается, опираясь на лопату, вытирает пот, переводит дух. Постарел, осунулся. Борода отросла, седая, неопрятная. Только глаза все те же, виноватые, потерянные. Она отворачивалась от окна и возвращалась к Андрюше. Мальчик рос не по дням, а по часам. Акреп, порозовел, начал гулить. Полина возила его на осмотр в райцентр. Врач сказала, что ребёнок здоров, только слегка отстаёт в весе.
- Вы молодец, — сказала доктор. Спасли малыша. Полина не стала уточнять, что она ему не мать. Не в этом суть. Апрель принёс тепло и первые зелёные ростки в огороде. Игнат вскопал грядки, разровнял землю граблями. Полина сажала картошку, лук, морковь. Работали молча, каждый на своем участке. Андрюша лежал в коляске под яблоней, накрытой марлей от мух, и смотрел на ветки, где набухали почки. Однажды вечером, когда Полина качала его перед сном, мальчик вдруг улыбнулся ей и выдал что-то похожее на мама. Ни слова еще, просто звуки. Но она замерла, прижав его к себе крепче, и почувствовала, как внутри что-то разламывается, проваливается, заполняется светом.
- Мама, — повторила она шепотом, — я твоя мам». И поверила в это сама. Май. Тополиный пух летал по улицам, оседая на заборах и лужах. Андрюше исполнилось 11 месяцев. Он уже уверенно сидел, ползал по комнате, хватал все, что попадалось под руку. Полина убрала повыше все опасные предметы и постелила на пол старое одеяло, чтобы мальчик не застудился. Игнат изредка заглядывал в окно, когда она не видела. Смотрел, как его сын играет с деревянными ложками, как тянется к солнечному зайчику на стене. Полина ловила его взгляд иногда, но не прогоняла. Пусть смотрит. Со стороны. Издалека. Он построил для Андрюши деревянную лошадку-качалку. Принёс однажды утром, поставил на крыльцо и ушёл, не постучав. Полина нашла её случайно, когда выходила за водой. Лошадка была простая, но крепкая, отшлифованная до гладкости. Игнат всегда умел работать руками. Она занесла игрушку в дом, поставила у печки. Андрюша подполз к ней, схватился за гриву и потянулся, пытаясь встать. Полина подхватила его под мучки.
- Ну-ка, ну-ка, богатырь мой, вставай. Мальчик оттолкнулся ножками, выпрямился, покачнулся. Полина осторожно отпустила его. Андрюша простоял секунду, две, потом шагнул, неуверенно, но твёрдо. Потом ещё шаг. И ещё.
- Ой! – Полина сплеснула руками. Ты идёшь, Андрюшенька, ты идёшь! Мальчик дошёл до середины комнаты, споткнулся и шлёпнулся на попу, но не заплакал, рассмеялся, звонко, радостно, и поднял руки к Полине.
- Мама! На этот раз совершенно отчётливо. Она подхватила его, закружила, прижала к себе так крепко, что он заверещал от восторга. Слезы текли по ее лицу, но она не вытирала их, не стыдилась. Мама, — повторил Андрюша, хлопая ее ладошкой по щеке. Мама.
- Да, солнышко, я твоя мама.
За окном у забора стоял Игнат. Он видел эту сцену через занавеску, слышал детский смех и ее голос. Видел, как она целует сына, его сына, в макушку, как обнимает его так, будто боится, что кто-то отнимет. Игнат развернулся и пошел в баню. Там, в полутьме, пахнущей дымом и сыростью, он опустился на топчан, закрыл лицо руками и заплакал. Беззвучно, судорожно, так, что сводила грудь. Он потерял жену, потерял сына. Остался один. Ни дома, ни семьи. Только работа от рассвета до заката, еда на крыльце и холодная баня, где по ночам мороз пробирает до костей даже в мае. Это и был его крест. Тяжелый, наложенный им самим на себя. Июнь принес тепло и длинные вечера. Андрюша уже уверенно ходил, держась за Полину за подол. Она водила его к колодцу, показывала цветы на клумбе, давала гладить кошку.
К концу лета мальчик начал бегать. Сначала неуверенно, потом все быстрее, догоняя бабочек и смеясь. Полина смотрела на него и не верила. Еще полгода назад он умирал, а теперь живой, румяный, счастливый. Мальчик называл её мамой, тянулся к ней ручками, засыпал на её руках. А Игнат смотрел издалека, работал и молчал. И Полина знала, он понял. Он никогда уже не будет отцом этому ребёнку. Не в том смысле, что родил его, это факт. А в том, что у Андрюши есть только одна мать, и это она, Полина Андреевна. Не та, что родила и бросила, а та, что подняла, выходила, согрела своей любовью.
Сердце её оттаяло для мальчика полностью. Она любила его так, будто выносила под сердцем, будто кормила грудью, будто он был ее кровью. А для Игната в ее сердце оставался только лед, вечный, не растаявший. Он работал, смирялся, искупал вину, день за днем, год за годом. И, может быть, когда-нибудь этот лед начнет таять. Но не сейчас, не скоро. Семь лет пролетели, как одна зима. Или как семь зим, долгих, испытывающих на прочность. Полина не всегда могла определить, куда делось время. Оно растворилось в бесконечных стирках, в ночных бдениях у детской кроватки, когда Андрюша болел корью. В первых словах, первых шагах, первых почему. Мальчик рос крепким, светлоглазым, с привычкой хмурить брови, когда думал о чем-то серьезном. В такие моменты Полина видела в нем себя. Ни Игната, ни ту женщину, что бросила его. Себя.
Поселок давно принял их странную семью как данность. Полину теперь называли святой, негромко, с придыханием, когда она проходила мимо с сумкой из магазина или вела Андрюшу за руку.
- Вот женщина, — говорили старухи на лавочках, — такой силы духовной поискать еще. А про Игната говорили по-другому, жалели, но с усмешкой. По делом ему, — шептались бабы на остановке. Нагулялся, теперь пашет, как вол. Батраком при бывшей жене.
Игнат и правда работал. Местный фермер нанял его объездчиком и разнорабочим. Деньги Игнат приносил Полине, каждую получку до копейки. Она брала молча, не благодаря. Он жил всё в той же бане, хотя Полина давно разрешила ему перебраться в летнюю кухню, там теплее. Но он не перебирался. Словно боялся, что если хоть немного приблизится к дому, то спугнёт хрупкое равновесие, которое держало их троих вместе и раздельно, одновременно. Андрюша знал его как дядю Игната. Так повелось с самого начала, и никто не поправлял. Мальчик относился к нему ровно. Помогал таскать дрова, когда подрос. Слушал его наставления, когда тот учил строгать или забивать гвозди. Но папа и не называл. И глаза у Андрюши, когда он смотрел на Игната, были вежливые, но холодные. Как смотрят на соседа, с которым здороваются через забор. А Полину звал мамой. Единственный, безраздельный. Той, который бежал с любой бедой.
1 сентября 2011 года Андрюша пошел в первый класс. Полина сшила ему белую рубашку на машинке «Зингер», которая еще от бабушки осталась. Выгодала черные брюки. Он стоял перед зеркалом, серьезный, с букетом гладиолусов из своего огорода в руках. И Полина смотрела на него, чувствуя, как внутри одновременно распирает от гордости и сжимает от тревоги. Школа — это другой мир. Там свои законы, своя жестокость. Там дети не щадят чужаков и слабых. Игнат подошёл к калитке, когда они выходили. Постоял в стороне, глядя на сына в белой рубашке с большим букетом, и кивнул.
- Учись хорошо, Андрюха. Голову береги. Мальчик кивнул в ответ.
- Постараюсь, дядя Игнат. И пошёл рядом с Полиной, держа её за руку.
По дороге к школе они встретили других ребят с родителями. Все нарядные, все с цветами. Во дворе школы пахло осенью, свежей краской на скамейках и волнением. Директор говорил речь про знания и будущее. Полина держала Андрюшу за плечи и молилась. Господи, пусть примут его, пусть не обижают. Неделя прошла спокойно. Андрюша возвращался из школы, рассказывал про уроки, про то, как учительница хвалила его за чистописание. Полина слушала, кормила обедом, проверяла домашнее задание. Вечерами они читали букварь вместе, и он водил пальцем по строчкам, старательно складывая слоги в слова. Но в пятницу что-то изменилось. Полина мыла посуду после обеда, когда услышала, как хлопнула калитка. Резко, со злостью. Потом быстрые шаги по дорожке, скрип двери. Она обернулась. На пороге стоял Андрюша. Лицо красное, глаза на мокром месте, губы дрожат. Ранец съехал с плеча и волочился по полу.
- Мам! – голос сорвался. Полина вытерла руки о фартук и подошла к нему.
- Что случилось? Он молчал, только стоял и смотрел на нее так, будто весь мир рухнул. Полина присела на корточки и взяла его за плечи. Андрюшенька, скажи мне, кто тебя обидел?
- Сережка Комаров, — выдавил он наконец. И Леха Зуев. Они... Они сказали, что я подкидыш. Что ты мне не родная мама. Что меня какая-то тетка бросила, и ты меня из жалости взяла.
Слова вырвались вместе со всхлипом, и он уткнулся ей в плечо, зарыдав по-настоящему. Так что плечи ходили ходуном. Полина обняла его, прижала к себе, гладя по спине. Внутри вся сжалась тугой узел. Она знала, что этот день придет, знала с самого начала. Но знать и встретить разные вещи.
- Тише, тише, сынок, – прошептала она. Пойдем, я тебе кое-что покажу. Она взяла его за руку и провела в комнату. Усадила в кресло, а сама достала с полки старый альбом в потёртом кожаном переплёте. Села рядом, положила альбом на колени и открыла первую страницу. Смотри, — сказала она тихо, — вот я, маленькая, вот моя мама, твоя бабушка, вот мой папа. Видишь, какие у них добрые лица? Андрюша шмыгнул носом, вытер глаза рукавом.
- Вижу.
- Они меня очень любили. Я была их кровинка. Их единственная дочка. Но когда мне было 10 лет, они умерли. Сначала папа, потом мама. И я осталась одна. Меня взяла тетя, мамина сестра. Она была мне не родная мать, но она вырастила меня, выучила, дала мне дом. И я ее любила так же, как свою маму, понимаешь? Мальчик кивнул неуверенно. Полина перевернула страницу. Вот она, молодая, в белом халате. Вот Игнат, еще не седой, смеется в кадр. Вот их дом, только что построенный. А потом я вышла замуж. И очень хотела детей. Очень Андрюшенька. Но Бог мне их не давал. Я молилась, просила, плакала. А потом... Она помолчала, подбирая слова. А потом однажды зимой в метель ко мне в дом принесли мальчика. Крошечного, больного, брошенного. И я поняла. Это мой сын. Тот, которого я вымолила у Бога. Просто Аист перепутал адрес и принес его сначала не туда. Но потом все исправилось. Андрюша смотрел на нее широко раскрытыми глазами.
- Правда?
- Правда, солнышко. Полина взяла его лицо в ладони. Бывает родство по крови, Андрюша. А бывает родство по душе. Ты – мой сын по душе. И это крепче, чем любая кровь. Потому что кровь тебе дается от рождения. А любовь надо заработать, выстрадать, вырастить, понимаешь?
Он молчал, но в глазах появилось что-то. Не понимание ещё, но доверие.
- А та тётя, которая меня родила, – начал он и запнулся.
- Она не смогла тебя любить, – сказала Полина просто. Не все женщины могут. Это её беда, а не твоя. Ты ни в чём не виноват. Ты просто родился не там, где нужно. Но теперь ты дома, со мной. И это навсегда. Андрюша обхватил её руками за шею и зарылся лицом в её плечо.
- Я тебя люблю, мам.
- Я тебя люблю, мой хороший.
Они сидели так долго, пока за окном не стемнело. Полина гладила его по голове, и внутри у нее было одновременно больно и светло. Больно, потому что она не могла защитить его от правды. Светло, потому что он остался с ней. Выбрал ее. Не ту, что родила, а ту, что любила. Игнат узнал о случившемся вечером. Он принес дрова на крыльцо и увидел, как Полина выходит из дома. Лицо у нее было задумчивое, глаза красные.
- Что случилось? – спросил он тихо. Она посмотрела на него, помолчала. В школе ему сказали, что он не мой. Игнат побледнел.
- И что он...
- Выбрал меня». Он кивнул, опустив голову.
- Это правильно. Ты ему мать. Настоящая. Полина развернулась, чтобы уйти, но вдруг остановилась.
- Игнат, — сказала она, не оборачиваясь, — ты можешь научить его рыбачить. Он давно просит, но я не умею.
- Научу, — выдохнул он. Обязательно. И впервые за семь лет в его голосе прозвучала не вина, а благодарность.
На следующее утро Игнат повёл Андрюшу на реку. Они шли молча, мальчик нес удочку, мужчина ведро с червями. Сели на берегу, закинули снасти. Солнце пригревало, вода поблёскивала, где-то пела Иволга.
- Дядя Игнат, — сказал Андрюша вдруг, — а ты меня любишь? Игнат замер, держа в руках леску.
- Люблю, Андрюха. «
- А почему ты не живешь с нами в доме? Ты что, провинился?
- Провинился, — кивнул Игнат. Сильно провинился. Мальчик подумал.
- А когда исправишься?
- Не знаю. Может, никогда. Андрюша кивнул, будто понял.
- А маму ты тоже любишь?
- Больше жизни, прошептал Игнат.
- Тогда почему вы не вместе? Игнат посмотрел на воду. Там в глубине плыли тени рыб, неуловимые, далекие.
- Потому что любить мало, Андрюшка. Надо еще уметь беречь. А я не сберег. Вот и живу один. Мальчик помолчал. Потом положил руку на плечо Игната по-взрослому, успокаивающе.
- Не грусти, дядя Игнат. Мама говорит, что Бог всем прощает. Может, и она простит когда-нибудь. Игнат улыбнулся. Печально, безнадежно, но с благодарностью за эти слова.
- Может быть, Андрюха, может быть.
Они сидели до вечера. Поймали трех окуней и одного подлещика. Андрюша нес рыбу домой, гордый как победитель. Игнат шел рядом и думал о том, что у него есть сын. Не в полном смысле, не тот, кто зовет его отцом и бежит к нему на встречу. А тот, рядом с которым он может просто идти. И этого, быть может, хватит на остаток жизни.
Двадцать лет – это целая жизнь. Или миг, промелькнувший между вдохом и выдохом. Полина не всегда могла понять, куда ушли эти годы. Они растворились в тетрадках с домашними заданиями, в бессонных ночах перед экзаменами, в проводах на автобус, который увозил Андрея в город, в институт. Она постарела. Волосы, которые когда-то заплетала в тугую косу, теперь сидели у висков. Руки, которые столько лет месили тесто, стирали, лечили, стали узловатыми, с выступающими венами. Но глаза остались прежними, глубокими, строгими, полными той силы, которую не сломили ни годы, ни испытания. Андрей вырос красавцем. Высокий, широкоплечий, с прямой спиной и твердым взглядом. Он учился в военном училище в областном центре, на командира взвода. Приезжал раз в месяц, в увольнение, привозил гостинцы, помогал по хозяйству, целовал Полину в лоб и называл мамулей. Посёлок гордился им.
- Вон, Полинкин сын, — говорили, показывая пальцем вслед. Офицером будет, из нашей глуши и такой путь.
Игнат тоже постарел. Его согнула то ли годы, то ли тяжёлая работа, то ли грех, который он нёс, как мешок с камнями. Ноги болели так, что к вечеру он едва волочил их. Врачи в райцентре говорили Артроз, надо беречь себя. Но как беречь, когда надо дрова колоть, огород копать, забор чинить? Полина перевела его из бани в летнюю кухню. Там теплее, печка лучше держит жар. Он перебрался молча, без благодарностей. Знал, это не прощение, это милосердие. А милосердие совсем другое. Андрей относился к нему по-прежнему ровно. Помогал тогда приезжал, поправлял крышу на кухне, носил тяжести, чинил калитку. Разговаривали они мало, но без злобы. Игнат научился не ждать большего. Он брал то, что ему давали, и благодарил молчанием.
Июль стоял жаркий, душный. Андрей приехал на каникулы, целых две недели. Полина пекла пироги и варила борщ, радовалась, что сын дома. Вечерами они сидели на крыльце, пили чай с мятой, говорили о будущем. Андрей мечтал служить в десантных войсках, защищать родину. Полина слушала и верила, он справится. Ее мальчик все сможет. Игнат сидел в своей кухне, слушая их голоса через открытое окно и улыбался в темноту. Хотя бы так. Хотя бы слышать, как его сын смеется.
И вот в среду 24 июля к дому подъехала машина. Полина мыла пол на кухне, когда услышала звук мотора. Непривычный, ровный. Не трахтящий, как у соседского уазика, а мягкий, дорогой. Она выпрямилась, утирая руки о передника и выглянула в окно. У калитки стояла иномарка, серебристая, блестящая, с тонированными стёклами. Дверь открылась, и оттуда вышла женщина. Полина узнала её сразу. Двадцать лет, срок большой, но некоторые лица не забываются. Кристина. Она изменилась, волосы все те же рыжие, но тусклые, краска легла неровно. Лицо постарело, морщины у глаз, носогубные складки глубже, чем должны быть в сорок два. Одета вызывающе, облегающее платье, декольте, шпильки. Но все это выглядело как попытка удержать ушедшую молодость. Она шла к калитке, покачиваясь на каблуках, и в ее походке читалась неуверенность. Не та наглость, что была двадцать лет назад. Полина замерла, стиснув в руках тряпку для пола. Внутри все оборвалось, провалилось, похолодело. Она знала, этот день придёт. Знала с самого начала. Но знать и встретить, как небо и земля.
- Андрей! – позвала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Андрюша, иди сюда!
Он вышел из комнаты в домашних штанах и майке, босиком.
- Чего, мам?
- К нам гости!
Кристина уже открыла калитку, шла по дорожке, оглядываясь по сторонам. На грядке с морковью, на яблони, на крашеные ставни. Словно оценивала, во что превратился дом за эти годы. Полина вышла на крыльцо. Андрей встал рядом, положив руку ей на плечо. Высокий, крепкий, ее защитник. Кристина остановилась у крыльца, подняла голову. Увидела Андрея, и лицо ее дрогнуло. Глаза расширились, губы приоткрылись. На секунду в этих глазах мелькнуло что-то настоящее. Боль, стыд, осознание того, что она упустила.
- Боже мой! – прошептала она. Каким ты вырос! Я столько упустила! Потом она моргнула, взяла себя в руки и на лице снова появилась маска. Сыночек!
- Добрый день! – сказал Андрей холодно. Вы к кому? Кристина поднялась на крыльцо. От нее пахло дешевыми духами и сигаретами. Она протянула руку, но Андрей не шевельнулся.
- Андрюшенька! Начала она, и голос её дрожал. То ли от волнения, то ли от расчёта. Я... Я твоя мама. Настоящая. Родная. Полина почувствовала, как внутри всё сжалось в один тугой узел. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Андрей молчал. Смотрел на Кристину так, будто видел насквозь. Я тебя искала», — продолжала та, и в глазах её уже блестели слёзы. Всю жизнь искала. Твой отец тебя у меня украл, разлучил нас. Я не хотела тебя бросать, сынок, я не хотела, но он заставил, угрожал. Полина наконец нашла голос.
- Проходи в дом. Кристина вошла, оглядываясь, села на стул, который Андрей молча подвинул ей. Полина осталась стоять у окна, держась за подоконник, чтобы руки не дрожали.
- Значит, Игнат меня украл? – переспросил Андрей ровно. И заставил тебя бросить меня в февральскую метель? Кристина кивнула, всклипывая.
- Да, да, сынок. Он сказал, что если я не уйду, то он... он меня убьет. Я испугалась, я уехала. Но потом искала тебя, клянусь. Искала через полицию, через знакомых. Но следы затерялись. А недавно я увидела тебя в одноклассниках. В форме, такой красивый. И поняла, надо ехать. Надо найти своего сына». Она встала с стула, опустилась на колени перед Андреем. прямо на пол, сложив руки молитвенно. Прости меня, Андрюшенька. Я знаю, что была плохой матерью. Но я хочу всё исправить. Я болею, сынок. Мне нужна операция. Врачи говорят, что без помощи я не выживу. А у меня никого нет. Только ты. Мой родной мальчик.
Полина стояла в окна и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она смотрела на Андрея, на его лицо, на его глаза и пыталась понять, что там. Сомнение, жалость. Вдруг зов крови окажется сильнее. Вдруг он поверит. Вдруг. Она схватилась за край подоконника. Сердце колотилось так, что в висках стучало. Дышать стало трудно.
- Мам, Андрей обернулся к ней, ты как?
- Нормально, выдавила она. Все нормально.
Но это было неправдой. Внутри у нее была буря. Страх, ярость, отчаяние. Двадцать лет она растила этого мальчика. Двадцать лет вкладывала в него душу, силы, любовь. И вот теперь эта женщина, которая бросила его умирать в метель, приходит и требует его обратно? Требует прощения? Требует денег на операцию? Полина сжала кулаки. Ногти впились в ладонь. Кристина все еще стояла на коленях, глядя на Андрея снизу вверх.
- Сынок, скажи хоть слово. Я понимаю, что ты злишься, но я твоя мать. Кровь моя в тебе течет. Неужели ты откажешь мне в помощи?
Андрей молчал. Секунду. Две. Десять. В комнате было так тихо, что слышно было, как за окном воробьи чирикают. Полина закрыла глаза. Ноги подкашивались, сердце билось гето в горле. Молилась беззвучно, лихорадочно. Господи, не дай, не забирай его у меня. Ни сейчас, ни после всего.
- Встаньте, сказал наконец Андрей. Кристина поднялась, вцепившись к край стола. Глаза её горели надеждой.
- Ты… ты поможешь мне? Андрей посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом, потом медленно покачал головой.
- Нет. Кристина вздрогнула, будто её ударили.
- Что… что ты сказал?
- Я сказал нет. Голос его был спокойным, твёрдым, офицерским. Вы ошиблись дверью, женщина. Моя мать вон там стоит. Он кивнул на Полину. А вы меня бросили. В метель. В грязном одеяле. С температурой. И если бы не она, я бы умер. Так что нет, я вам ничего не должен.
Полина стояла у окна, и по ее лицу текли слезы. Тихо, неудержимо. Она не вытирала их. Просто стояла и слушала, как ее сын, ее мальчик, которого она выходила, вырастила, вылюбила, защищает ее. Выбирает ее. Кристина побледнела. Губы ее задрожали.
- Но я... Я же родила тебя.
- Родить мало, отрезал Андрей. Надо еще вырастить. А вы этого не сделали. Так что идите. И больше не возвращайтесь. Кристина попятилась к вере. Лицо ей искажалось. То ли от гнева, то ли от отчаяния.
- Ты... ты пожалеешь! – выкрикнула она. Я в суд подам! Я докажу, что я твоя мать! Ты мне должен! По закону!
- Подавайте! – сказал Андрей равнодушно. Только учтите, свидетелей полпоселка... Все знают, как вы меня бросили. Все видели, как моя мама меня растила. Так что удачи вам в суде.
Кристина развернулась и выбежала из дома. Там увидела Игната.
- Ты мой муж, это наш сын. Скажи что я его мать.
- Проваливай отсюда Кристина, - сказал Игнат и замахнулся на нее.
Каблуки стучали по двору, калитка хлопнула. Мотор завелся, машина рванула с места, подняв пыль. Полина все еще стояла у окна. Ноги подкашивались, сердце билось где-то в горле. Андрей подошел к ней, обнял за плечи.
- Мам, ты чего дрожишь? Она прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди.
- Боялась, – прошептала она. Боялась, что ты… что ты поверишь ей. Андрей обнял её крепче, поцеловал седую макушку.
- Никогда, мам, слышишь? Никогда. Ты моя мать, единственная. И никто тебя у меня не отнимет.
Полина плакала, уткнувшись ему в плечо. И это были слёзы не горя, а облегчения. Её сын остался с ней. Выбрал её. Не кровь, а душу. А за окном в летней кухне стоял Игнат. Он видел всё через щель занавески. Видел, как Кристина пришла и ушла. Видел, как Андрей защитил Полину. Видел, как они стоят обнявшись. Мать и сын. И впервые за двадцать лет на его лице появилась улыбка. Не горькая. Просто светлая.
Полина и Андрей стояли на крыльце. Она прижимала руку к груди, он обнимал ее за плечи. Оба смотрели на Игната, и в их глазах было что-то новое. Не прощение еще, но признание. Игнат кивнул им издалека и побрел к летней кухне. Он не ждал благодарности, не надеялся на перемены. Он просто сделал то, что должен был сделать 20 лет назад. Защитил свою семью.
Вечер опустился на посёлок тихо, по летнему тепло. Солнце садилось за крышами, окрашивая небо в розовое и золотое. Где-то в огородах кто-то копал картошку, где-то играли дети, где-то лаяла собака. Мир был обыкновенным, спокойным, будто ничего и не случилось. Полина накрыла стол на крыльце. Просто, без излишеств, чайник, из носика которого шёл пар с запахом мяты и смородинового листа. Сахарница, пирог с яблоками, которые она испекла утром, корочка румяная. Андрей помог расставить стулья, принёс из дома варенье в хрустальной вазочке. А потом она сделала то, чего не делала двадцать лет. Она вышла во двор и постучала в дверь летней кухни.
- Игнат! позвала она. Иди к нам, чай пить!
Он открыл дверь, удивлённый, недоверчивый.
- Поля, я...
- Иди, говорю. Он вышел медленно, прихрамывая, с недоумением в глазах. Полина шла впереди, не оборачиваясь. На крыльце она села на свое место, указала ему на стул рядом с Андреем.
- Садись.
Игнат сел, боясь пошевелиться. Андрей разрезал пирог, разложил по тарелкам. Полина налила чай. Сначала сыну, потом себе. А потом взяла со стола третью чашку, ту самую, парадную, с золотым ободком, из сервиза, которую они когда-то получили на свадьбу. Чашку, из которой не пили двадцать лет. Она налила в неё чай, добавила сахар, помешала ложечкой и поставила перед Игнатом. Он смотрел на чашку так, будто это была не посуда, а чудо. Потом поднял глаза на Полину, губы его дрожали.
- Поля
- Пей, остынет, — сказала она коротко. Но голос ее был не холодным, просто усталым, старым, человеческим. Они сидели втроем, молча попивая чай и глядя на закат.
Андрей положил руку на плечо Полины, она накрыла его ладонь своей. Игнат держал чашку в обеих руках, словно боялся выронить, и пил маленькими глотками, стараясь растянуть этот момент подольше. Чай был сладким, с привкусом мяты и воспоминаний. Пирог крошился на тарелках, и крошки падали на чистую скатерть, и никто не спешил их смахивать.
- Мам, — сказал друг Андрей тихо, — ты чего дрожишь все еще? Полина вздрогнула, посмотрела на него.
- Да так, нервы. Отойти не могу. Он притянул ее к себе, обнял крепко, по-взрослому, по-мужски.
- Никому я тебя не отдам, мам, слышишь? Никому и никогда. Ты моя мать, единственная, навсегда.
Полина прижалась к нему, и новые слезы хлынули. Но это были не слезы страха или боли. Это были слезы счастья, облегчения, благодарности Богу, судьбе, жизни, за то, что ее жертва не была напрасной. За то, что ее любовь победила кровь. За то, что ее мальчик вырос настоящим человеком, сильным, верным, способным защитить тех, кто дал ему жизнь не телом, а душой.
- Спасибо тебе, сынок, – прошептала Полина сквозь слезы. Спасибо, что выбрал меня.
Игнат сидел рядом, смотрел на них. На жену, которую предал, но которая все равно оказалась сильнее его греха. И на сына, которого не заслужил, но который все равно рос рядом, вырос достойным. Он не говорил ничего, просто сидел, держал в руках ту самую парадную чашку и понимал. Это не полное прощение. Еще не полное. Но это начало. Первый шаг после двадцати лет изгнаний. Он прожил двадцать лет, расплачиваясь за минуты слабости. Двадцать лет работал, молчал, терпел. И теперь, впервые за все эти годы ему разрешили сесть за стол. Не как мужу, не как отцу, но как человеку, который доказал, что искупление возможно, если не сдаваться.
Солнце село окончательно. Звезды вышли на небо одна за другой. Яркие, холодные, вечные. А на крыльце сидели трое. Мать, сын и мужчина, который когда-то все разрушил. но потом по крупице, по дню, по году пытался собрать осколки обратно. И может быть когда-нибудь, не сейчас, не завтра, но когда-нибудь эти осколки срастутся в целое. Не такое, как было, другое, но живое. Потому что любовь, она не в крови. Она в выборе, в жертве. В том, чтобы остаться, когда все уходят. В том, чтобы поднять, когда все бросают. В том, чтобы простить, когда кажется, что простить. Невозможно. И Полина Андреевна это знала.
Всем своим сердцем, всей своей прожитой жизнью, каждой бессонной ночью у детской кроватки, каждой молитвой в пустом доме. Она знала это лучше, чем кто-либо.
Дорогие друзья, тронула ли вас эта история?
А как бы поступили вы на месте Полины?
Приняли бы ребёнка мужа-предателя?
Простили бы Игната через 20 лет?
Поделитесь своими мыслями в комментариях.
Если рассказ тронул вашу душу, поставьте лайк, расскажите друзьям и подпишитесь на наш канал. Впереди еще много историй, которые заставят плакать и верить в добро.