Серёжа рассказывал про её борщ.
Не про борщ вообще — про её борщ конкретно. Как она однажды забыла положить капусту. Как потом уверяла, что это белорусский вариант. Как он, бедный, давился и не мог сказать, что это просто свекольная вода.
Смеялись все.
Она смотрела на его руки. На то, как он держит бокал — уверенно, красиво. Как поворачивается к Наташе, чтобы она тоже услышала.
Наташа слышала.
Это был их дом. Их гости. Их пятничный вечер, когда всё, как обычно: Серёжа рассказывает, она подливает, кто-то говорит «ну ты даёшь», и она улыбается.
Двадцать три года она улыбалась.
За неделю до этого она нашла переписку.
Не специально — телефон лежал на зарядке, экран вспыхнул. Она прочитала одно сообщение. Потом второе.
Потом положила телефон ровно так, как он лежал.
Он не знал, что она знает.
Она не знала, зачем молчит.
— А помните, как она на юбилей тёщи пришла в кроссовках?
Это уже Лёша. Лёша всегда подхватывал. Серёжа кивнул — давай, давай, расскажи.
Она действительно пришла в кроссовках. Каблук сломался в машине. Она переобулась в то, что было в багажнике. Свекровь тогда сказала: «Ну хоть не босиком». Серёжа не сказал ничего.
— Лен, а расскажи, как ты тогда выкрутилась?
Это Наташа. С улыбкой. С этой её интонацией — покровительственной, сладкой.
Наташа была в переписке. Не как адресат. Как тема.
Она посмотрела на Наташу. Потом на Серёжу. Потом сказала:
— Серёж, а расскажи лучше, как ты в прошлом году забыл, что у нас годовщина. Это смешнее.
Голос не дрогнул. Она сама удивилась.
Тишина была странной. Не та, когда все молчат, потому что неловко. А та, когда люди не сразу понимают, что именно изменилось.
Лёша потянулся за хлебом. Наташа посмотрела в тарелку. Серёжа улыбался — но уже не так.
— Ну, — сказал он, — это было один раз.
— Два, — сказала она. — Но кто считает.
И взяла бокал.
Разговор пошёл дальше. Кто-то спросил про отпуск. Кто-то переключился на политику.
Но что-то уже было не так.
Она это чувствовала — не в воздухе, а в себе. Как будто внутри что-то сдвинулось на миллиметр. Незаметно для других.
Ночью он сказал:
— Ты сегодня была странной.
Она мыла посуду. Не обернулась.
— В смысле?
— Ну это... с годовщиной. Зачем ты это сказала?
Она выключила воду. Вытерла руки.
— Потому что ты рассказывал про борщ.
Он помолчал.
— Это же шутка.
— Я знаю.
Он ушёл в спальню. Она осталась на кухне.
Плитка под ногами была холодной. Она давно хотела купить коврик, но всё откладывала. Теперь думала: зачем.
На следующий день он был подчёркнуто вежлив. «Доброе утро». «Тебе кофе сделать?» «Я сегодня задержусь, не жди с ужином».
Так он вёл себя, когда чувствовал вину. Или когда боялся. Она не понимала, что из этого.
Наташа позвонила в обед.
— Лен, я тут подумала... может, встретимся на неделе? Давно не виделись.
Голос был слишком мягким.
Она сказала:
— Да, давай. Напиши, когда удобно.
И Наташа написала.
Через три дня они сидели в кафе. Наташа рассказывала про ремонт. Про то, как подрядчики затянули сроки. Про плитку, которую привезли не того цвета. Она слушала. Ждала.
— Лен, — сказала Наташа, — я хотела спросить. Тогда, на ужине... У вас всё хорошо?
Она улыбнулась.
— Почему ты спрашиваешь?
Наташа пожала плечами.
— Ну... просто показалось.
Она хотела сказать: «Я знаю». Не сказала.
Вместо этого:
— Всё хорошо.
Наташа кивнула. Обе знали, что это неправда.
Дома она снова мыла посуду. Это стало ритуалом — стоять у раковины, думать. Она думала: что изменилось? Ничего. И всё.
Он больше не рассказывал истории про неё при гостях. Не потому, что понял. Потому что не знал, как она отреагирует. Это было похоже на победу.
Но чувствовалось иначе — как будто она разрушила что-то, что держало конструкцию.
Конструкция стояла. Но уже по-другому.
Переписку она больше не проверяла. Не потому что простила. И не потому что поверила, что там ничего нет. А потому что ответ уже ничего не менял.
Через неделю он спросил:
— Может, съездим куда-нибудь? На выходные.
Она мыла чашку.
— Куда?
— Не знаю. Куда хочешь.
Она хотела сказать: «Я никуда не хочу».
Сказала:
— Давай подумаю.
Он кивнул. Ушёл в комнату. Она осталась с чашкой в руках. Плитка под ногами была холодной. Так и не купила коврик.
Наташа больше не звонила. Она заметила это не сразу — только когда пролистывала контакты и увидела имя. Три недели тишины. Раньше — каждые два дня.
Серёжа не спрашивал, почему они не общаются. Это значило, что он знает. Или что он не хочет знать. Иногда это одно и то же.
Ей снился этот ужин.
Не весь — только момент, когда она сказала про годовщину. Лица вокруг стола, замершие на полсекунды. Её собственный голос, неожиданно ровный. И чувство — не торжества, нет. Чего-то другого. Она просыпалась и долго лежала в темноте.
Рядом дышал Серёжа. Так же, как двадцать три года. Только теперь она слышала это иначе.
Она не знала, что будет дальше. Не знала, чего хочет. Знала только, что обратно уже не получится. Тот вечер ничего не закончил.
Он просто сдвинул что-то — незаметно, как трещину в стене, которую не видно, пока не присмотришься.
Теперь она присматривалась.