✋ Жизнь не всегда проста, но у нас есть один секретный инструмент — юмор. Он помогает пережить трудные моменты, сгладить острые углы и сохранить веру в лучшее.
Смех работает как маленькая терапия: меняет восприятие, снимает напряжение и дает силы двигаться дальше.
Поэтому предлагаю ненадолго отвлечься и зарядиться позитивом. Ниже вас ждет подборка ярких мемов — те самые картинки, что умеют моментально поднимать настроение.
Но есть и особенность: среди них написана мудрая притча. Её обязательно нужно прочитать до конца. Поверьте, она стоит того: вы не только улыбнётесь, но и возьмёте с собой важную мысль. 😉
Сад уходящих теней Часть -2 (Прочитать первую часть)
Увидела, как лишайники, серые и неприметные на коре старой сливы в сухую погоду, после дождя или тумана расцветают невероятными, яркими, почти кислотно-зелёными узорами. Кажется, будто кто-то невидимый вывел по дереву тайнопись, священные письмена изумрудными чернилами, понятные только земле и небу.
Услышала, как под толстым слоем листьев что-то постоянно шевелится, шуршит, роется - жизнь, невидимая, копошащаяся, вечно занятая своими важными, неведомыми ей делами. То мышь пронесётся короткой, стремительной тенью, то червь медленно, влажно просочится вглубь, то жук-носорог неуклюже перевалится с боку на бок.
Она начала вести что-то вроде дневника. Не в тетради, а в памяти. Запоминала, где что увидела. «У пня от старой вишни - семейство опят, шляпки как медные монетки». «На восточном заборе, под крышей сарая - гнездо ласточки, давно пустое, но аккуратное, как медальон из глины». «Возле колодца - следы лисы, чёткие, будто отпечатаны на мягкой земле».
Иногда она разговаривала вслух с этими невидимыми жителями. Не так, как раньше с Михаилом - с тоской и ожиданием ответа. А просто так, чтобы озвучить мысль.
- Ну, ёжики, спите уже? Пора бы. Скоро снег.
- Крапивник, сегодня маловато гусениц носишь, холодно, наверное.
- Лягушка, ты куда делась? В ил зарылась?
От этих тихих разговоров с садом стало легче. Лёд в груди не растаял - она боялась, что если он растает, то хлынет такой поток горя, что снесёт её совсем. Нет, он просто переставал быть центром вселенной. Он становился просто фактом. Как ноябрьский холод. Как облетевшие деревья. Как тёмные ночи. Фактом, который можно принять, с которым можно жить. Рядом. Не в нём, а рядом.
Однажды, в середине ноября, когда ударили первые настоящие, крепкие заморозки и трава с утра хрустела под ногами, как тонкое, хрупкое стекло, она пришла в сад и не нашла свой гриб.
Сперва она не поверила. Обошла яблоню, заглянула с другой стороны. Нет. На том месте, где ещё вчера гордо высилась перламутровая чаша, теперь была лишь небольшая вмятина в коре, припорошенная инеем. Она опустилась на корточки, вглядываясь. И увидела. Шляпка его почернела, сморщилась, обвисла, как тряпочка. Ножка поникла, съёжилась. Он отцвёл. Отжил своё. За одну морозную ночь.
Василиса почувствовала укол - не острой боли, как раньше, а скорее тихой, глубокой грусти. Как будто умер единственный друг, проводник, который вывел её из тёмного леса. Она присела рядом, осторожно, почти благоговейно коснулась почерневшей, высохшей шляпки. Она рассыпалась под её пальцами в чёрную, бархатистую, тонкую, как пыль, субстанцию. И в этой пыли, прямо на месте, где он рос, на коре и на мху под ней, она увидела крошечные, чёрные, как маковые зёрна, точки. Множество. Сотни, тысячи.
Споры.
Он не просто исчез, ушёл в небытие. Он оставил после себя целое облако возможностей. Миллионы крошечных, невидимых глазу обещаний. Обещаний будущих грибов, которые прорастут где-то ещё - может, здесь же, под этой яблоней следующей осенью, а может, далеко отсюда, унесённые ветром. Когда придёт их время. Он исполнил своё предназначение и ушёл, уступив место следующему акту великой пьесы.
Василиса сидела на замёрзшей земле, сжимая в руке горсть чёрной грибной пыли, смешанной с инеем, и плакала. Но слёзы эти были иными. Не горькими, солёными потоками отчаяния. Они были тихими, очищающими. Она плакала не по грибу. Она плакала по всему уходящему, по хрупкости и вечности одновременно. И в этих слезах было начало примирения.
В тот день она впервые за много месяцев вошла в сарай. Небольшое, крепкое строение из тёмного бруса, тоже возведённое руками Михаила. Внутри пахло старым деревом, ржавым металлом, сухой землёй и… его руками. Всегда. Здесь, в углу, на специально сбитых козлах, стояли его инструменты. Секаторы разных размеров, садовые пилы, грабли, вилы, лопаты - все аккуратно вычищенные, насухо вытертые и смазанные тонким слоем машинного масла перед последним, так и не состоявшимся осенним уходом. Они ждали хозяина, который больше не придёт.
Василиса подошла, провела рукой по деревянным ручкам. Они были гладкими, обтёртыми, хранящими форму его ладоней, силу его хватки. Она взяла в руки небольшой, но увесистый секатор с синими рукоятками. Тот, которым он подрезал розы. Рукоятки были холодными. Она сжала их, ощутила удобную, продуманную форму. Холодный металл постепенно согревался в её кулаке, словно отдавая накопленное за месяцы бездействия тепло. Или может, это её собственное тепло, давно забытое, начало возвращаться.
Она вышла с секатором в руке. Матвей, сидевший на крыльце, удивлённо поднял голову.
На следующий день, одевшись потеплее, она надела его старые рабочие перчатки - кожаные, грубые, слишком большие для её тонких рук, - и вышла в сад не просто смотреть. А с секатором. Она стояла посреди запущенного сада, озиралась и не знала, с чего начать. Всё казалось огромным, неподъёмным, безнадёжным.
Потом её взгляд упал на ту самую смородину. На куст, в котором кипела жизнь крапивников. Птицы, наверное, уже улетели в более тёплые края или перебрались в другие укрытия. Гнездо было пустым. Она подошла, внимательно осмотрела куст. Выделила несколько явно мёртвых, сухих, чёрных веток, которые уже не дадут почек. Вздохнула, перекрестилась мысленно, как будто перед важным делом, и сделала первый надрез.
Звук был громким, сухим, решительным. «Щёлк!» Сухая ветка с хрустом отделилась от куста и упала к её ногам. Она отшатнулась, будто совершила нечто запретное. Потом посмотрела на срез - ровный, чистый, светлый. И на кусте стало как будто светлее. Она перевела дыхание и сделала второй срез. Потом третий.
Она работала медленно, неумело, часто останавливаясь, чтобы решить, какую ветку убрать, а какую оставить. Руки быстро устали, спина заныла. Но с каждым срезом, с каждым клоком вытащенной сорной травы, с каждой очищенной от мёртвой древесины веткой что-то происходило и внутри неё. Она не думала о Михаиле. Она думала о дереве. О кусте. О том, чтобы ему было легче. Чтобы свет и воздух лучше проникали в его глубину. Лёд в груди не таял - он просто переставал быть центром вселенной. Он становился просто фактом. Как ноябрьский холод. Как эти сухие ветки. Фактом, который можно принять, с которым можно работать, который можно… преобразить.
Она не стала приводить сад в прежний, идеальный, вылизаный порядок. Прежний порядок был связан с ним, с его видением, его руками. А его не было. И пытаться законсервировать сад в том виде, в каком он его оставил, значило бы сопротивляться самой жизни, той самой, что пробивалась сквозь трещины. Нет, она не могла и не хотела этого. Она стала делать нечто иное.
Она стала смотрителем. Хранителем этого странного, переходного состояния. Она вырезала явно мёртвое, мешающее, опасное - сухие ветки, которые могли упасть, буйные заросли крапивы у самой калитки. Но оставляла то, что стало домом. Кучу хвороста и листьев в дальнем, солнечном углу у забора она не тронула - пусть будет зимним убежищем для ежей и насекомых. Не стала вычищать пруд до блеска - лягушкам и прочей живности нужна тина и ил. Она лишь немного расчистила подход к воде. Она прополола дорожки ровно настолько, чтобы можно было пройти, но оставила по краям полоски дикой травы, где уже виднелись семена разных растений, готовые упасть в землю.
Работая, она начала замечать то, чего не видела раньше. Структуру. Как ветви дерева складываются в определённый рисунок. Как свет падает под разным углом, создавая длинные тени. Как даже в беспорядке есть своя, дикая гармония. Её движения стали увереннее. Секатор в её руке уже не чувствовался инородным телом. Он стал продолжением руки, инструментом диалога с садом.
Однажды, обрезая малину, она нашла на одной из старых, двухлетних веток странный нарост. Не почку, а что-то округлое, коричневое, похожее на миниатюрное гнездо или кокон. Она позже, по книге, определила - это было яйцеклад какого-то насекомого, возможно, златоглазки. Жизнь уже готовила себе новое поколение прямо здесь, на старом, отслужившем стебле. Она аккуратно обошла этот стебель, оставив его в покое.
По вечерам, уставшая, с руками, пахнущими смолой и землёй, она чувствовала не изнеможение, а странную, глубинную усталость, которая была почти приятной. Она ела с аппетитом, которого не было месяцами. Спала крепко, без тяжёлых снов. А просыпалась - и первая мысль была не о пустоте, а о том, что нужно сделать сегодня. Проверить, не потревожил ли кто ежей. Посмотреть, как себя чувствуют крапивники - они, оказалось, не улетели, а переселились в другое укрытие в саду.
Зима пришла не спеша, будто давая ей время привыкнуть. Сначала позёмка, потом первый снегопад, который растаял за день. А потом, в начале декабря, ударили настоящие морозы, и сад засыпало глубоким, пушистым снегом. Он лёг ровным, белым покрывалом, скрыв под собой все очертания, все краски, все следы увядания. Мир стал чёрно-белым, минималистичным, невероятно тихим.
Василиса купила себе валенки и тёплую дублёнку. И продолжала выходить. Теперь прогулки стали короче, но иными. Сад спал. Но и во сне его жизнь не прекращалась, она лишь ушла вглубь, под снег, под кору, в землю.
Она научилась читать снег, как книгу. Поутрам, выходя на крыльцо, она видела целую галерею следов, оставленных за ночь. Аккуратные строчки мышиных лапок, петляющие от одного куста к другому. Более крупные, с когтями, следы горностая - он, видимо, охотился на тех мышей. Широкая, утоптанная тропа от забора к её сараю - это лиса ходила, проверяла, не осталось ли чего съестного. А однажды она увидела отпечатки, похожие на миниатюрные ладошки с длинными пальцами, - куница. Сад, который летом казался её владением, зимой полностью принадлежал этим ночным гостям. И это не вызывало у неё раздражения, а наоборот, чувство… гостеприимства. Пусть ходят. Пусть живут.
Иногда, в ясные, морозные ночи, когда небо было чёрным-чёрным и усыпано мириадами не мерцающих, а холодно горящих звёзд, она выходила на крыльцо, закутавшись в огромный плед, и стояла, не двигаясь. Воздух был таким холодным, что звенел в ушах. Деревья стояли, закованные в ледяной панцирь, и тихонько потрескивали от мороза. Из трубы её дома струйкой поднимался дымок. И в этой абсолютной, кристальной тишине она чувствовала не одиночество, а нечто совершенно иное. Сопричастность. Она была маленькой частью этого огромного, спящего, но живого организма. Организма по имени Земля. Она вдыхала воздух, и он обжигал лёгкие, и она чувствовала, как живёт каждая клеточка её тела. Как живёт спящий под снегом сад. Как живёт весь мир.
Однажды, в такую ночь, она увидела на небе зелёную полоску, дрожащую, как занавес. Северное сияние. Редкое зрелище для их широт. Оно колыхалось, переливалось, то разгораясь, то угасая. И Василиса подумала, что это похоже на дыхание самой планеты. Огромное, спокойное, вечное дыхание. И её собственное дыхание, парящее белым облачком, стало частью этого ритма. Лёд в груди в такие моменты не таял. Он… светился изнутри тем же холодным, чистым, умиротворённым светом.
Рождество и Новый год она провела одна. Не потому что не звали - звала племянница из города, соседи. Но она отказалась. Не из-за тоски. А потому что хотела остаться здесь. Она нарядила маленькую ёлочку в горшке, которую Михаил когда-то принёс с ельника. Поставила её на стол. Сварила узвар из сухофруктов из своего сада. Сидела вечером, пила этот тёплый, терпкий напиток, смотрела на огоньки гирлянды и слушала тишину. И чувствовала себя… на своём месте.
Как-то раз, в конце января, когда морозы особенно крепко сковали землю и снег хрустел, как сахарная глазурь, к ней неожиданно приехала племянница, дочка её давно умершей сестры. Настя. Девочке лет десяти, с двумя толстыми, тёмными косами и огромными, любопытными глазами цвета спелой черники. Родители отправили её на недельку к бабушке в соседнее село, а та, зная о тяжёлом состоянии Василисы, уговорила внучку заехать, проведать тётю.
Увидев Василису, которую помнила всегда печальной, молчаливой, сидящей в темноте у окна, Настя широко раскрыла глаза. Тётя Вася стояла на крыльце в валенках, стёганых штанах и большой дублёнке, с метлой в руках - расчищала путь к колодцу. Щёки её были румяными от мороза, изо рта шёл пар. Она улыбалась.
- Тётя Вася, ты что, в саду работаешь? Зимой? - выдавила из себя Настя, сбитая с толку.
Василиса прислонила метлу к стене, обняла девочку, почувствовав под толстой одеждой хрупкие плечи.
- Не работаю, Настенька. Наблюдаю. Хочешь, покажу кое-что интересное?
Они зашли в дом, согрелись чаем с тем самым малиновым вареньем. Потом оделись - Василиса дала Насте свои запасные валенки и шерстяные носки - и вышли. Девочка ахала, видя следы на снегу, и Василиса, к своему удивлению, легко и подробно объясняла, кто их оставил.
- Смотри, вот это мышь. Видишь, цепочка? Она бежала от той кучи хвороста к яблоне. А вот эти покрупнее, с отпечатками когтей - это горностай. Он, наверное, за той самой мышкой. А вот эти большие, вразвалку - лиса. Она тут каждую ночь маршрут свой совершает.
- А ты их видела? Самих? - спросила Настя, заворожённо глядя на следы.
- Лису - мельком. Горностая раз видела, он как молния промелькнул. А мышей нет, они ночные. Но знаю, что они тут есть.
Они подошли к яблоне - той самой, антоновке. Теперь она стояла могучим, заснеженным исполином, её ветви, утяжелённые снежными шапками, склонились низко-низко.
- А это что за дерево? - спросила девочка.
- Антоновка. Её твой дядя Миша сажал. Мы с ним вместе, когда дом этот купили.
- А он больше не придёт?
Вопрос прозвучал прямо, без обиняков, по-детски. Василиса посмотрела на дерево, на его чёрные, графитные ветви, проступающие из-под белого савана. Вспомнила тот гриб. Теперь на месте его была лишь небольшая вмятина в коре, припорошенная инеем и снегом. Вспомнила медовый запах.
- Нет, Настюш, не придёт. - Голос её был спокойным, без дрожи. - Но дерево-то осталось. И птицы в нём гнездились. И под ним ёжики сейчас спят, в норе между корней. И… - она запнулась, подбирая слова, которые были бы понятны ребёнку, но не стали бы ложью. - И новые деревья когда-нибудь вырастут. Из семечка, может, от этой самой яблони. Понимаешь? Ничто не пропадает совсем. Оно просто становится… основой для чего-то нового. Другой жизнью.
Настя внимательно смотрела на неё, потом на дерево, потом снова на тётю. Потом кивнула, не до конца понимая, но чувствуя важность, истинность сказанного. Детское сердце чутко к правде, не сформулированной, но прожитой.
- А весной здесь красиво будет? - спросила она.
- Не знаю, - честно сказала Василиса. - Я не стараюсь сделать «красиво». Я стараюсь… чтобы было хорошо тем, кто здесь живёт. Деревьям, птицам, жукам. Но думаю, будет интересно. Приезжай весной, посмотрим вместе.
- Приеду, - решительно сказала Настя.
Проводив племянницу, Василиса ещё долго стояла на крыльце. Разговор с ребёнком что-то в ней прояснил, оформил. Да, она не стремилась вернуть саду прежнюю красоту. Она помогала ему жить его нынешней, сложной, настоящей жизнью. И в этом была новая, странная красота. Красота процесса, а не результата. Красота принятия.
Февраль выдался снежным и вьюжным. Метель завывала в печных трубах, заметая дороги и заборы. Василиса реже выходила, больше времени проводила у печки, с книгой или просто глядя на огонь. Матвей старел. Он стал меньше двигаться, больше спал, свернувшись калачиком на кресле. Но когда она садилась, он неизменно приходил и устраивался у её ног. Их молчаливое товарищество стало глубже.
Однажды, в оттепель, когда с крыш закапало и на снегу появилась твёрдая корка - наст, она вышла и увидела, что лиса проложила тропу прямо через огород, к самому дому. Следы подходили к крыльцу, кружили вокруг него и уходили обратно. «Искала что-то, - подумала Василиса. - Может, мышей у фундамента». Она не испугалась. Наоборот, ей стало любопытно. Она положила на крыльцо, на краешек, кусок зачерствевшего хлеба и пару косточек от вчерашнего супа. Наутро еды не было. А следы на снегу говорили, что гость приходил снова.
Так родился новый, странный ритуал. Иногда она выносила что-то - хлебные корки, объедки. Не каждый день, чтобы не приучать. И наблюдала. Еда исчезала. То ли лиса, то ли вороны, то ли другие голодные зимние гости. Она стала чувствовать себя не владелицей, отгораживающейся от мира, а… кормилицей. Скромной поставщицей провизии для маленького, дикого царства за порогом.
И вот, наконец, весна. Сначала робко, с капелью и длинными, липкими, тяжёлыми сосульками. Потом солнце набрало силу, и снег начал сходить не таять, а именно сходить - оседать, темнеть, проваливаться. Обнажилась земля - тёмная, насыщенная влагой, усеянная прошлогодними листьями, веточками, трухой. И Василиса, выходя каждое утро, стала видеть первые признаки пробуждения. Не те, что посадил Михаил - те ещё спали. А те, что пришли сами, незваные, но желанные.
Насыпь у старого, покосившегося забора, которую Михаил всегда старался вычистить, теперь покрылась нежной, сиреневой дымкой. Это расцветали пролески, первые вестники тепла. Их было сотни, и они казались лужей вылитого на землю света.
Под яблоней, там, где лежали сгнившие за зиму плоды, взошли крепкие, с восковыми, блестящими листьями всходы какого-то зонтичного растения. Позже, по книге, она определила - пастернак дикий. Птицы занесли семена, и удобренная перегноем земля дала им силы.
Пруд, оттаяв, оказался полон жизни. Не кувшинок, конечно. Но вода, мутная и тёмная, кишела головастиками. Над ней сновали стрекозы, только-только вылупившиеся, с ещё влажными, переливающимися крыльями. А на том самом камне снова сидела лягушка. Та же самая? Или другая? Василиса не знала. Но сидела она с тем же невозмутимым видом полной принадлежности этому месту.
И однажды, в конце апреля, когда земля уже парила тёплым, грибным, обещающим духом, а по ночам ещё стоял лёгкий заморозок, Василиса снова увидела его. Вернее, не его. Его детей, наследников, продолжателей.
Рядом с той же яблоней, но уже не на ветке, а прямо из земли, из перепревшей за зиму листовой подстилки, поднялась целая семейка. Таких же нежных, перламутровых грибов. Не один, не два. Целое сообщество. Штук десять-пятнадцать. Они стояли тесным кружком, склонив свои изящные головки друг к другу, как участники тихого, тайного совета, как члены одной семьи, вышедшей подышать весенним воздухом. И тот самый медовый запах теперь витал над целой полянкой, смешиваясь с запахом сырой земли и молодой травки.
Василиса подошла, села на свою колоду - ту самую, уже просохшую, потрескавшуюся от зимней стужи, но прочную. Смотрела на них. Слушала, как где-то высоко в небе, уже по-весеннему свежему, чистому, курлычят журавли, возвращаясь домой. Чувствовала, как тёплый, ласковый ветерок шевелит её уже поседевшие волосы. С закрытыми глазами вбирала в себя звуки пробуждающегося сада: звон капели с крыши, писк какой-то птички в кустах, далёкий лай собаки.
И впервые за очень-очень долгое время она не думала о том, что было «до». Не мучилась картинами прошлого. И не боялась «после» - того, что будет завтра, через год, через десять лет. Она была просто здесь. В этом «сейчас». В этом саду, который был уже не его садом, не её садом, а просто Садом. Местом на земле. Местом, где жизнь, не спрашивая разрешения, без пауз, траурных рам и церемоний, продолжала свой вечный, мудрый, прекрасный и бесстрашный танец. Танец увядания, распада, смерти и нового рождения, сплетённых в одно неразрывное, дышащее целое.
Она закрыла глаза, вдохнула полной грудью воздух, пахнущий землёй, грибами, талым снегом и обещанием сирени, которая вот-вот зацветёт у соседей. И в её сердце, там, где так долго лежал осколок льда, теперь не было ни боли, ни пустоты, ни отчаяния. Там была тишина. Но не тишина опустевшего дома. А тишина полноводной, глубокой реки после долгого, шумного, разрушительного ледохода. Тишина, в которой слышно всё: и шепот жизни в самой малой травинке, и биение вечности в каждом мимолётном мгновении, и спокойный, уверенный пульс земли под ногами.
Она поняла. Поняла всем своим существом, каждой клеткой, ожившей после долгой спячки. Не нужно искать дом, где никто не умирал. Такого дома нет и не может быть в этом мире. Нужно просто научиться жить в том доме, где умирали многие. Где стены помнят последний вздох, а пол - последние шаги. И видеть. Видеть, как в трещинах этих стен уже пробивается нежный, упрямый мох. Как на его пороге селятся новые жильцы со своими заботами и радостями. Как в самой сердцевине старых ран, в сердцевине самой потери, рождается новая, хрупкая, невероятно стойкая и бесконечно прекрасная красота. Красота продолжения. Кработа памяти, превращающейся не в музейный экспонат, а в плодородный перегной для будущего.
И в этом - не забвение. Не предательство. Не равнодушие. Это самое глубокое, самое верное, самое мужественное принятие и любовь. Любовь, которая больше смерти. Потому что она - не противоположность ей. Она - её сестра, её продолжение, её вечный спутник. Она - сама жизнь.
Василиса открыла глаза. Солнце уже поднялось выше, и его лучи пробились сквозь ветви яблони, осветив поляну с грибами. Они заискрились, засверкали, будто сделаны из утренней росы и самого света. Она улыбнулась. Тихая, спокойная, умиротворённая улыбка человека, который прошёл через долгую, тёмную ночь и вышел на рассвете, неся в руках не утрату, а новое, тихое знание.
Она встала, потянулась, почувствовав, как ноют мышцы спины - приятной, трудовой усталостью. Пора было идти готовить завтрак. Матвей, наверное, уже ждёт. А после завтрака… после завтрака нужно будет проверить, как перезимовали кусты смородины. И, может быть, подумать о том, чтобы посадить что-нибудь новое. Не для красоты. А просто. Для жизни.
Она повернулась и пошла к дому. По дороге её взгляд упал на старый, покосившийся забор. И там, в щели между двумя досками, она увидела, как пробивается тонкий, зелёный росток. Маленький, но полный неукротимой силы. Будущее. Оно уже начиналось.
Вот и заканчивается наша долгая прогулка по этому осенне-зимне-весеннему саду. Не правда ли, странная, тихая история? Не о том, как боль ушла, растворилась без следа - она, как и смерть, часть пейзажа души, как старые деревья или холмы на горизонте. А о том, как человек, замерший в своём горе, подобный одинокому дереву после бури, весь в сломанных ветвях и ободранной коре, вдруг замечает, что эти сломанные ветви стали приютом для птиц, а в ранах на коре зацвели нежные, невозможные цветы, которые пахнут мёдом, а не тленом. И тогда понимает, что увядание - это не последняя глава, а лишь смена декораций для новой, не менее глубокой и удивительной пьесы. Жизнь не боится распада, не отворачивается от него.
Она использует его как плодородную почву, как тёплый компост для будущих ростков, как твёрдый камень, на котором можно строить дальше. Истинное умиротворение приходит не тогда, когда мы наконец избегаем тени утраты, а когда учимся различать в её прохладной, тихой глубине настойчивое, радостное биение новой, другой, вечно продолжающейся жизни - и находим в себе мужество стать не стражем прошлого, не пленником боли, а смотрителем этого вечного, тихого, прекрасного перерождения. Садовником, который помогает не старому саду остаться прежним, а новому - жить.
ВСЕ ЛУЧШИЕ МЕМЫ и ПРИТЧИ - ЗДЕСЬ 👇
.
Друзья, если вам нравятся мои публикации - вы можете отблагодарить меня. Сделать это очень легко, просто кликайте на слово Донат и там уже как вы посчитаете нужным. Благодарю за Участие в развитии моего канала, это действительно ценно для меня.
Поблагодарить автора - Сделать Донат 🧡
.