В комнате пахло лаком и ацетоном. Алиса провела тыльной стороной ладони по влажному лбу, отложив тончайшую кисть для рисования френча. Клиентка, румяная дама с дорогой сумкой, смотрела на свои ногти с видом критика в картинной галерее.
– Ну, знаете, у Жанны с салона четче линии, – протянула она, вертя рукой.
– У Жанны с салона тремор и она делает толще, – мысленно ответила Алиса, но вслух лишь сладко улыбнулась: – В следующий раз постараюсь для вас, Ирина Витальевна.
Ей было двадцать два, и она уже знала цену словам, что иногда лучше промолчать, когда хочется огрызнуться. Комната, ее комната, в эти часы превращалась в крошечный салон: стол-трансформер, лампа с увесистой линзой, стеллажи с бутылочками, яркими, как конфетти. Здесь она была не Алисой, студенткой-заочницей филфака и дочерью Ольги Петровны, а Алисой-мастером, чьи руки умели делать потрясающий маникюр.
Когда клиентка, наконец, уплатила наличными, без всяких там следов для налоговой и, помахивая высушенными под УФ-лампой коготками, удалилась, наступила минута покоя. Алиса начала уборку, механически протирая стол, и этот ритуал успокаивал. Потом она села на кровать, достала из-под матраца толстую тетрадь в клеенчатой обложке.
«Подушка безопасности» — было выведено на первой странице. Счет в банке, скромный, но растущий, был одним делом. А эта тетрадь — другим, сокровенным. Здесь были ее расчеты: стоимость однокомнатной квартиры в спальном районе, проценты по ипотеке, необходимый первоначальный взнос. Каждая запись была глотком воздуха. Каждая тысяча, отложенная из заработка, — шагом к свободе.
Работала она, как ломовая лошадь. Днем — хостес в пафосном ресторане «Метрополь», где улыбка должна была быть приклеена к лицу, а каблуки впивались в пол. Вечера и выходные — маникюр. Иногда казалось, что она спит урывками, стоя. Но в тетради цифры складывались в сумму, которая уже не пугала, а манила. Еще год, максимум полтора такой жизни, и первоначальный взнос будет собран. Потом ипотека, свой метраж, своя жизнь. Без этого вечного чувства, что ты дышишь неполной грудью, с оглядкой.
Она жила с родителями и младшим братом Гришкой в новостройке на окраине. Квартиру брали в ипотеку два года назад, и радость от новоселья быстро выветрилась, сменившись тяжелым, как свинец, ощущением долга, который висел над семьей грозовой тучей. Отец, Николай Иванович, водитель-дальнобойщик, был дома урывками, и в его редкие появления квартира наполнялась тяжкими вздохами и разговорами о деньгах, деньгах, деньгах. Мать, Ольга Петровна, работала кассиром в супермаркете, и ее лицо, прежде мягкое, за последние годы заострилось, а в уголках губ залегли две глубокие складки недовольства.
Алиса с самого начала старалась помогать. Платила за интернет, за мобильную связь семьи, покупала продукты, когда могла, исправно давала пять тысяч на коммуналку. Она не просила денег на одежду, на косметику, на посиделки с подругами. Ее мир сузился до работы, клиентов и цели в тетради.
Все начало рушиться в прошлую субботу. Алиса как раз заканчивала сложный дизайн для клиентки, когда в комнату без стука вошла Ольга Петровна. Она стояла на пороге, обняв себя за локти, и смотрела не на искусные руки дочери, а на инструменты, лаки и деньги которыми расплачивалась клиентка.
– Ужин на столе, – сухо бросила мать.
– Спасибо, мам, я скоро, – не отрываясь от работы, ответила Алиса.
– «Спасибо, мам», – передразнила Ольга Петровна тихо, но так, что клиентка нервно дернула пальцем. – Одного спасибо мало. У нас тут не благотворительный салон.
Алиса почувствовала, как кровь ударила в лицо. Она закончила последний ноготь, извинилась перед клиенткой, проводила ее и, закрыв дверь, обернулась к матери.
– Мама, о чем ты? Я же даю на коммуналку пять тысяч. Каждый месяц.
– Пять тысяч! – Ольга Петровна фыркнула. – Это смешно! Ипотека, Алиса! Тридцать пять тысяч в месяц! А грипп у Гришки был? Лекарства знаешь сколько стоят? А ремонт холодильника? Ты думаешь, деньги с неба падают? Ты тут устроила цех, люди ходят толпами, пахнет твоей химией, мы терпим! А отдачи ноль!
– Я не мешаю никому, я в своей комнате! – голос Алисы дрогнул от несправедливости. – Я покупаю все материалы сама, убираю после себя…
– Твоя комната? – перебила мать. – Это моя и твоего отца квартира! Она ипотечная! И если ты используешь ее для коммерции, будь добра, плати аренду, как все нормальные люди.
Алиса застыла от недоумения. Это было что-то новенькое.
– Какую… аренду? – прошептала она.
– Пятьдесят тысяч в месяц. Будем считать, что это твой вклад в семью. В нашу общую квартиру, в которой ты еще и работаешь.
Пятьдесят тысяч! Цифра прозвучала немыслимо. Это была смерть ее «Подушке безопасности», ее накоплениям и надеждам.
– Ты с ума сошла? – вырвалось у Алисы. – Откуда я возьму пятьдесят? Ты же знаешь, что я пытаюсь копить.
– Копишь-то ты на свою! – вдруг закричала Ольга Петровна, и ее глаза выпучились от злости. – Я же вижу! Тетрадочка твоя, считаешь, строишь из себя бизнес-леди! Эгоистка! Я тебя родила, выкормила, на ноги поставила, а ты…
Дальше был поток: про то, что все дети помогают, про соседку Мариванну, чья дочь половину зарплаты отдает, про тяжелую жизнь, про то, что Алиса считает себя слишком хорошей для этой семьи.
– Я не прошу у вас ничего! – кричала в ответ Алиса, чувствуя, как слезы подступают, но она их глотала, давила. – Ни копейки! Я пашу как вол, чтобы не быть обузой!
– ты работаешь в моем доме! – рявкнула мать. – Пока под моей крышей живешь, я буду устанавливать правила! Пятьдесят тысяч со следующего месяца, или закрывай свою лавочку.
Она развернулась и вышла, хлопнув дверью. Алиса осталась одна посреди комнаты. Она села на кровать, обхватив колени, и смотрела на свои пальцы, которые задрожали мелкой, неконтролируемой дрожью.
С того дня дом превратился в поле боя. Отец вернулся из рейса, и Ольга Петровна тут же набросилась на него, требуя поддержки. Николай Иванович, уставший, обозленный на весь белый свет, вызвал Алису «на разговор».
– Мать права, – бубнил он, не глядя дочери в глаза, ковыряя вилкой в тарелке с холодными макаронами. – Квартира общая. Ты пользуешься, плати. Ипотека душит. Ты должна помогать.
– Я помогаю, папа! Чем могу!
– Мало! – он ударил кулаком по столу, зазвенела посуда. – Вы все тут сидите на моей шее! Гришка учебу забросил, ты о своем думаешь! Пятьдесят – и все. Не хочешь снимай место в салоне. Будешь платить чужому дяде, может, поймешь, чего мы стоим.
Снимай. Слово было произнесено. Оно висело в воздухе, как вызов. Но снимать сейчас — означало снова отдалить свою квартиру на годы. Это была ловушка.
Гришка, шестнадцатилетний детина, лишь усмехался, ловил ее взгляд и говорил:
– Что, сестренка, бизнес прогорел? Поделиться с семейством надо. Не жадничай.
Алиса замолчала. Она перестала выходить к ужину, готовила себе на маленькой электроплитке в комнате. Клиенток принимала с каменным лицом, внутри все сжимаясь от страха, что вот-вот ворвется мать с новым скандалом. Ольга Петровна теперь специально громко включала телевизор в гостиной, когда у Алисы был прием, хлопала дверьми, кричала на Гришку. Атмосфера была ядовитой.
Кульминация наступила через две недели. Алиса получила в ресторане хорошие чаевые — пару тысяч наличными. Она решила купить материалов, которые давно присмотрела. Пришла домой, принесла сумку с гель-лаком и новыми пилочками. Ольга Петровна поджидала ее в коридоре, как паук.
– Опять тратишь на свою ерунду? – сипло спросила она.
– Это для работы, мама.
– Для работы, которая нам ничего не приносит, – прошипела мать. – Хватит. С завтрашнего дня — ни одной твоей клиентки. Поняла? Домашний бизнес запрещен.
– Ты не имеешь права! – Алиса почувствовала, что вот-вот расплачется. – Это моя жизнь! Мой заработок! Я не рабыня твоя!
– А это моя квартира! – завопила Ольга Петровна. – Или плати, или на улицу! И эти шалашовки твои пусть сюда больше не ходят!
– Не смей так говорить! – Алиса бросила сумку на пол. – Это мои клиенты! Благодаря им я давно ничего не прошу у тебя!
– А я благодаря тебе с ума схожу! – мать подошла вплотную, и Алиса почувствовала величину ее злости. – Ты думаешь, ты лучше нас? Учишься заочно, маникюры… Мы тебя вытянули, а ты… Да я тебя…
Она занесла руку. Не для удара, нет, скорее в истеричном жесте. Но этого было достаточно.
Алиса отшатнулась. Она посмотрела на мать — на эту исхудавшую, озлобленную женщину с безумными глазами, и не узнала ее. Это была не мама, которая в детстве гладила ее по волосам, когда та болела. Это был враг. Враг, который хочет отнять у нее последнее — мечту, воздух, будущее.
– Хорошо, – тихо сказала Алиса. Голос ее звучал странно спокойно. – Хорошо, мама. Никаких клиентов.
– Вот и умница, – с горьким торжеством выдохнула Ольга Петровна.
– И никаких денег, – продолжила Алиса, глядя ей прямо в глаза. – Ни пятидесяти тысяч, ни пяти. Ни одной копейки с сегодняшнего дня. Вы хотели аренду? Получайте пустую комнату и ипотеку выплачивайте сами. Как все «нормальные» люди.
– Ты что, грозишь мне? – фальцетом взвизгнула мать.
– Нет, я информирую. Я съезжаю.
– Куда?! У тебя же денег нет!
– Найду. Что угодно, хоть комнату в общежитии или койко-место. А вы… – она обвела взглядом стены этой новой квартиры, – вы останетесь тут со своей ипотекой.
Она повернулась, вошла в свою комнату и закрыла дверь. Снаружи сначала была тишина, потом загробный стук в дверь, приглушенные ругательства отца, вой матери: «Да как ты смеешь! Негодяйка!». Но Алиса уже не слышала. Она достала из-под матраца тетрадь, открыла ноутбук и начала искать комнату. Самую дешевую. Самую дальнюю.
На снятие уходила почти вся сумма накоплений, мечта отдалялась на неопределенный срок. Сердце сжималось от страха. Но на смену страху, медленно приходило другое чувство — горькая свобода.
Она собрала вещи за два часа. Два чемодана. Коробка с инструментами. Косметичка, ноутбук, тетрадь. Все, что было действительно ее. Когда она выкатила чемоданы в коридор, там стояла вся семья. Отец, мрачный, с опущенной головой. Гришка немного пришибленный. Мать плакала.
– Алиса, да ладно, погоди, мы же… мы же просто поговорить хотели… – всхлипывала она.
– Мы поговорили, мама, – холодно ответила Алиса. Она протянула ключи от квартиры. – Вот. Считай, я освобождаю вашу жилплощадь.
– Куда ты пойдешь? Ночь на дворе!
– Это уже не ваша забота. Вы хотели снять с себя обузу. Поздравляю, у вас получилось.
Она взяла чемоданы и вышла на лестничную площадку. Дверь за ее спиной осталась открытой. Последнее, что она услышала перед тем, как лифт пришел, был сдавленный, полный бессильной ярости крик отца:
– И чтоб не возвращалась! Гордячка!
Лифт поехал вниз. Алиса прислонилась к стенке. По щекам текли слезы, но она их не вытирала.
Но когда лифт открылся на первом этаже, и она выкатила чемоданы в прохладный ночной воздух, в груди, вопреки всему, расправилось что-то сжатое.
Она достала телефон, нашла в поиске бронирование самой дешевой гостиницы на сутки. Завтра будет искать комнату. Завтра будет звонить клиенткам, объяснять, что прием временно приостановлен. Завтра будет новый расчет в тетради, куда более долгий и трудный.
Но он будет ее расчетом. Ее путь.