Роман всегда знал своё место. Оно было всегда позади Глеба. Точка в пространстве, определённая разницей в восемь лет и непререкаемым авторитетом старшего брата, который умел всё. Всё, что казалось важным в их рабочем посёлке при чугунолитейном заводе «Большевик»: сбить летящую пробку из-под портвейна камнем из рогатки, собрать на свалке радиоприёмник, который ловил «Голос Америки» и, самое главное, так врезать с разворота, чтобы противник понимал – связываться больше не стоит. Глеб не был заводилой, но его уважали. Боялись его спокойной ярости. Рома же всегда был тенью старшего брата.
За столом Рома ел только то, что ел Глеб. Даже селёдку под шубой, от запаха которой его воротило. Если Глеб, выходя в январе, расстёгивал куртку нараспашку, Рома тут же срывал с себя шапку, хоть мать и орала вслед: «Глеб, куртку застегни, а то этот идиот сейчас уши отморозит, ты же знаешь, он как попугай за тобой повторяет!».
Глебу было всё равно. Он снисходительно терпел эту привязанность, как терпят дворовую собачонку, которая всё равно придёт, даже если её прогнать пинком. Хотя иногда прилипчивость брата его бесила.
– Отстань, прилипала, – бросал он, когда Рома лез с просьбой взять его с собой к речному причалу, где старшаки тусовались. – Меня пацаны засмеют. Ты ещё сопли не научился подтирать.
Рома сразу уходил в себя, лицо становилось обиженным. Тогда Глеб, через силу, брал паяльник или старый магнитофон.
– Ладно, хватит дуться. Иди сюда, покажу, как контакты лудить. Только смотреть, руками не лезь.
И вот тогда Рома оживал. Он концентрировался на паяльнике, на капельке припоя, на уверенных, твёрдых пальцах брата, которые умели заставить железо подчиняться. Это были редкие минуты абсолютного счастья. Он ловил их, как драгоценность. Ему казалось, так будет всегда. Глеб – непобедимая скала, а он – младший брат.
Конечно, были и драки с обидными кличками. «Коротышку» Рома ещё как-то мог стерпеть, но «суслик» выводил его из себя. Тогда он мстил. Подкладывал в сапог Глеба лягушку, или сбрасывал настройку на его магнитоле «Романтик». Глеб, обнаружив пакость, молча лупил его по затылку, а потом мог, стиснув зубы, прошипеть:
– Суслик ты жалкий.
Школа для Ромы была безопасной территорией. Все знали, чей он брат. Глеб не был бандитом, но однажды, когда двое из ПТУ попытались отобрать у десятиклассника кроссовки, он вмешался. Не кричал, не задирался, просто подошёл, взял одного за шиворот, второго – за ремень, и стукнул их лбами. Звонко, как пустые канистры.
Рома, после этого случая, выпросил у отца гирю. Пытался качаться, стать таким же крепким. Но железо не слушалось его так, как слушалось Глеба. Мышцы болели, на ладонях вскакивали волдыри, а сила не приходила. Он бросил и смирился.
Рома неплохо решал задачи по физике и математике. Глеб же учился через пень-колоду, зато мог по звуку двигателя определить, что стучит в стареньком «москвиче» отца.
После школы Глеб поступил в техникум на сварщика и уехал в областной центр. И оттуда привёз не чертежи, а девушку. Звали её Ирина.
Рома увидел её впервые на пороге их частного дома. Она стояла, прижимая к груди свёрток с гостинцами, которые привезла «маме», и улыбалась застенчиво, виновато. Не красавица, но миловидная. Светлые, прямые волосы, собранные в хвост, широко расставленные серые глаза и веснушки на носу. От неё пахло духам и чем-то неуловимо чужим, городским.
– Это Ира, – коротко представил Глеб, протаскивая в прихожую баул.
Рома молча кивнул, чувствуя неприязнь. У Глеба теперь была Ира. Своя жизнь. А он, Рома, снова оказался на три шага сзади. Только теперь эти шаги измерялись сотнями километров.
За столом Ира старательно шутила, потом помогала матери убирать посуду. Рома угрюмо молчал, изучая её украдкой. Что в ней такого?
Хрупкая. Руки тонкие, пальцы длинные – не для работы. Глеб же всегда говорил, что баба должна быть с костью, чтоб не сломалась. А эта…
– Ты что рот разинул? – жёстко прозвучал голос Глеба. Он смотрел на брата через стол, и в его взгляде промелькнуло знакомое предупреждение.
– Ничего, – буркнул Рома, уткнувшись в тарелку.
Потом была пьяная вечеринка по поводу помолвки. Глеб, размякший от водки и счастья, хлопал всех по плечам, смеялся громко и раскатисто. Рома, выпив рюмку исподтишка, сидел в уголке и чувствовал, как растет ненависть. Ненависть к этой Ире, которая украла у него единственного в мире близкого человека. Он ловил её взгляд, пытался передать всё своё презрение. Она отводила глаза, нервно теребила край скатерти.
Позже, когда гости разошлись, а родители ушли в спальню, он застал их на кухне. Глеб стоял у окна, курил. Ира обнимала его сзади, прижавшись щекой к его спине и что-то тихо говорила. Рома видел, как расслабляются плечи брата, как исчезает едва уловимая складка напряжения между бровей. Это был не его Глеб. Это был чужой, довольный, мягкий мужчина.
Рома громко кашлянул. Они обернулись.
– Чего? – спросил Глеб.
– Ничего. Воды попить.
Он прошёл мимо, нарочно задев Иру плечом. Та вздрогнула. Глеб резко выдохнул дым.
– Смотри у меня, суслик, – тихо бросил он вслед брату.
Рома сжался внутри, но внешне остался непроницаем. Он привык.
Свадьбу сыграли быстро. Сняли комнату в бараке на окраине города, Глеб устроился на завод. Рома доучивался в школе. Каждый приезд брата домой был пыткой. Глеб говорил о работе, о том, как они с Ирой копят на кооперативную квартиру. О том, как Ира учится на заочном, хочет стать бухгалтером. Рома молча слушал, мысленно корчась от злости. «Бухгалтер! Ты пашешь, а она, городская, выдумывает себе занятия».
Однажды, когда Глеб приехал один, Рома не выдержал.
– И чего ты с ней связался? Ни кожи ни рожи.
Глеб, не отрываясь от разборки транзистора на кухонном столе, спокойно ответил:
– Это моё дело. А ты язык прикуси. Она мне жена.
– Жена, – фыркнул Рома. – Захотел – женился, захочешь – разведёшься. Таких, как она, в городе…
Он не успел договорить. Глеб двинулся с такой скоростью, что Рома не успел даже отпрянуть. Ладонь с силой врезалась ему в грудь, отбросив к стене. Воздух вышибло.
– Ещё одно слово, – голос Глеба был звенящим, как натянутая струна, – и я тебе челюсть разберу по кускам. Понял? Она – моя. Ты про неё даже не думай. Ни хорошо, ни плохо. Её для тебя не существует.
Рома, давясь кашлем, кивнул. В глазах стояли слёзы от боли и унижения. Он все понял. Ира, как священная корова, неприкосновенна.
Потом Глеб погиб...
Глупо, нелепо. Не на заводе, не в драке. Возвращался с ночной смены на своём мотоцикле «Урал». Фура, шедшая на обгон, зацепила его и выбросила в кювет. Шофёр был пьян. Глеб скончался по дороге в больницу.
Для Ромы это был конец. Не стало его скалы, его системы координат. Он сидел на похоронах, окаменевший, и не мог понять, как теперь дышать. Ирина стояла рядом, бледная, как полотно, не плача. Только пальцы, сжатые в кулаки, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Когда гроб начали опускать, она вдруг вскрикнула – коротко, по-звериному – и бросилась к яме. Её едва удержали. Рома смотрел на это и чувствовал, как его ненависть смешивается с чем-то новым. С жалостью и осознанием, что она теперь тоже одна.
После похорон встал вопрос: что делать с Ириной? Жить одной в том бараке она не могла и не хотела. Её собственная мать умерла давно, отец спился. Родители Ромы, убитые горем, но по-крестьянски практичные, предложили: «Переезжай к нам, места хватит. Одной-то тяжело».
Ирина согласилась. Так она появилась в его доме. В комнате Глеба.
Первое время она была как призрак. Ходила бесшумно, отводила глаза, почти не говорила. Мать Ромы опекала её, как могла: кормила наваристыми борщами, заставляла пить чай с вареньем.
Рома избегал её. Её присутствие в доме было как открытая рана. Он слышал по ночам, как она ворочается за стенкой. Иногда – приглушённые всхлипы. Он лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как в груди разливается странное чувство. То ли вина (он же желал им несчастья, вот оно и сбылось), то ли что-то ещё, о чём он боялся думать.
Перелом случился через месяц. Прорвало трубу в ванной. Отец был на работе. Мать в панике металась по дому с вёдрами. Рома, стиснув зубы, полез под раковину с разводным ключом. Вода хлестала, всё было скользко, резьба на сгоне не поддавалась. Он ругался сквозь зубы, обдирая костяшки до крови.
– Дай я помогу.
Он вздрогнул. Ирина стояла рядом, держа фонарик.
– Чем ты можешь помочь? – буркнул он.
– Я светить буду. Тут же ничего не видно.
Рома не стал спорить. Ира встала на колени рядом, направила луч света прямо на мокрый стык. От неё пахло теперь не духами, а обычным мылом. Он поймал себя на том, что смотрит не на трубу, а на её руку, держащую фонарик. На тонкое запястье, на синюю жилку под кожей.
– Чего замер? – её голос был тихим, но не пугливым.
– Ничего, – он рванул ключом. Резьба с треском поддалась. Вода тут же пошла на убыль. – Всё.
Он вылез, мокрый, грязный. Она подала ему тряпку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Она отдернула руку, будто обожглась. И вдруг сказала, глядя куда-то мимо него:
– Он часто о тебе говорил. Переживал, что ты в город не хочешь, в институт. Говорил, светлая голова у тебя.
Рома остолбенел. Глеб? Переживал о нём?
– Врёшь, – хрипло вырвалось у него.
– Зачем мне врать? – она наконец посмотрела на него. Серые глаза были огромными, грустными. – Он тебя любил, просто не умел это показывать.
Ира ушла, оставив его одного среди луж и разбросанного инструмента.
После этого что-то сломалось в его броне. Он начал замечать её. Не как «жену Глеба», а как Ирину. Как она аккуратно подшивает пододеяльник, как щурится, читая книгу, как смеётся тихим, сдержанным смехом над какой-нибудь шуткой отца перед телевизором. Он ловил себя на том, что ищет её взгляд за столом, что прислушивается к её шагам. Что ненависть ушла, а осталась щемящая, невыносимая нежность. И вместе с ней дикое чувство вины. Это жена брата. И пусть Глеба уже нет, она навсегда останется его женой!
Однажды вечером родители уехали к родственникам в соседний посёлок. Остались они вдвоём. Неловкое молчание висело в воздухе. Она мыла посуду на кухне. Он сидел в комнате, пытаясь читать, но буквы расплывались. Встал, прошёлся до кухонного порога.
– Чай будешь? – хрипло спросил он.
– Сделаю сама.
– Не, я… я заварю.
Он засуетился у плиты, уронил заварник. Она вздрогнула от звука бьющегося фарфора.
– Прости, – пробормотал он.
– Ничего страшного.
Он собрал осколки, выбросил. Стоял, не зная, куда деть руки. Она вытерла руки полотенцем, обернулась к нему, прислонилась к краю стола.
– Роман… Ты можешь не ходить на цыпочках, не надо со мной деликатничать.
– Я не… – он сглотнул. – Просто неудобно как-то.
– А мне удобно? – в её голосе впервые прозвучала горечь. – Жить в доме родителей мужа? Видеть каждый день его брата, который на него похож как две капли воды, но… не он?
Рома поднял на неё глаза. В её взгляде была такая же мучительная растерянность, как и у него.
– Я не хотел… – начал он.
– Я знаю, что не хотел. Ты меня терпеть не мог. Я помню твой взгляд на свадьбе. Как будто я падаль, которую принесло в ваш дом.
Его словно ошпарило. Он шагнул к ней.
– Это не так! Ну, то есть… да, тогда… Но сейчас…
– Сейчас что? – она не отступила, смотрела прямо на него с вызовом.
– Сейчас всё по-другому! – выкрикнул он, и это прозвучало по-мальчишески. – Ты… ты же видишь!
– Что я вижу? – её голос дрогнул. – Я вижу парня, который не знает, куда себя деть. Которому жалко вдову брата.
– Нет! Чёрт возьми, нет! – он схватил её за плечи. Она замерла, глаза расширились. Он почувствовал под пальцами тонкую кость, тепло сквозь ткань халата. – Это не жалость! Ты мне… Ты мне спать не даёшь, понимаешь? Каждую ночь! Я с ума схожу! Это грех, я знаю! Глеб бы меня убил! Но его же нет!
Он выпалил это на одном дыхании, и сразу стало страшно. Он ждал, что она оттолкнёт его, даст пощёчину, закричит. Но она просто стояла, смотрела на него, и по её щекам медленно поползли слёзы.
– И что ты предлагаешь? – прошептала она. – Что нам делать с этим твоим… сумасшествием?
Он не знал, что ответить. Он наклонился и прижался губами к её мокрой щеке. Потом к губам. Она не ответила на поцелуй, но и не отстранилась. Просто стояла, закрыв глаза, плача. Потом тихо сказала: «Нет. Так нельзя. Нельзя».
И ушла в свою комнату.
Следующие недели были кошмаром. Они жили под одной крышей, обменивались бытовыми фразами, но избегали смотреть друг на друга. Напряжение висело в воздухе, как туман перед грозой. Рома начал принимать таблетки от нервов, выпрошенные у знакомого фельдшера. Ирина ещё больше осунулась.
Развязку приблизил отец. Вернувшись со смены, он собрал всех за столом.
– Так жить нельзя, – сказал он глухо, не глядя ни на кого. – Мы тут все, как на иголках. Мы с матерью не слепые. Коситесь друг на друга, как волки. Решайте что-то, или разъезжайтесь.
Мать заплакала тихо, в платок.
После ужина Рома зашёл к Ирине. Она сидела на кровати и смотрела в стену.
– Я уезжаю, – сказал он прямо с порога. – В Питер. Знакомый зовёт, на стройке работать. Деньги хорошие.
Она медленно обернулась.
– Из-за меня?
– Из-за всего. Так будет лучше для всех.
Она кивнула.
– Может, и правда лучше.
Он постоял ещё, ожидая… чего? Слова? Жеста? Но она молчала. Он развернулся и вышел.
В Питере было тяжело. Стройка, грязь, холода, грубые мужики в бараке. Но была и странная свобода. Здесь он был не «младшим братом Глеба», а просто Романом. Крепким, немного угрюмым парнем, который не боится работы. Он много работал, почти не пил, копил деньги. Иногда звонил домой, разговаривал с матерью. Спрашивал про Ирину. Та отвечала коротко: «Ничего. Работает в конторе. Дома мало бывает».
Через полтора года случилась беда. Отцу на заводе отрезало пальцы левой руки подающим механизмом. Не смертельно, но инвалидность. Мать в панике позвонила Роме: «Приезжай, я не справлюсь, он в депрессии, пить начал…».
Рома бросил всё и приехал. Дома было всё то же, только мрачнее. Отец сидел у телевизора поддатый, перематывая одной здоровой рукой кассету с «Местом встречи». Мать заметно сдала. Ирина…
Ирина изменилась. Исчезла та запуганная, сжавшаяся в комочек девчонка. Перед ним стояла собранная молодая женщина в строгой юбке и белой блузке. Волосы были убраны в тугой пучок. Она кивнула ему, как хорошему знакомому.
– Приехал? Вот и хорошо. Маме тяжело.
– Да, – буркнул он, чувствуя себя мальчишкой перед ней.
Он взял на себя все мужские дела по дому, по участку. Стал опорой. Отношения с Ириной были вежливо-холодными. Она уходила рано утром, возвращалась поздно. Иногда он слышал, как она разговаривает по телефону в своей комнате и ревновал дико, до тошноты. К кому? К неизвестности.
Однажды вечером, когда родители уже спали, он застал её на кухне. Она пила чай, устало потирая переносицу.
– Работаешь много, – сказал он, садясь напротив.
– Надо, – коротко ответила она, не глядя.
– Зачем?
Она подняла на него глаза. В них не было ни злобы, ни тепла.
– Коплю. Хочу съехать. Здесь… мне тяжело. Всё напоминает...
– Меня тоже напоминает?
Она вздохнула.
– Тебя – больше всего.
Он почувствовал, как сжимается сердце.
– Значит, опять я виноват.
– Не делай из себя жертву, Рома. Никто не виноват. Просто так получилось. Ты похож на него. Голос, манера… но ты не он. И я не могу всё время видеть перед собой его копию, которая смотрит на меня такими… небратскими глазами. Это сводит с ума.
– А ты думаешь, мне легко? – его голос сорвался на шёпот. – Я уехал, чтобы забыть. Не забылось. Вернулся, а ты здесь. И всё по новой.
– Значит, надо окончательно разорвать этот круг, – твёрдо сказала она. – Я уеду, ты останешься с родителями. У каждого будет своя жизнь.
– А что у нас с тобой за жизнь? – он резко встал, стул заскреб по полу. – У тебя – работа до ночи. У меня – копание на огороде и завод! Это жизнь? Мы оба похоронили себя вместе с Глебом!
– Не кричи! – шикнула она, бросая взгляд на дверь. – И не говори «мы». У меня нет с тобой ничего общего, кроме фамилии и общей крыши над головой!
Это прозвучало как пощёчина. Обидно, беспощадно.
– Понятно, – прошипел он. – Я тебе никто. Просто назойливый родственник.
– Ты просто не понимаешь! – она тоже встала, глаза вспыхнули. – Я не могу быть для тебя заменой ему! И не могу видеть в тебе замену ему! Понимаешь? Это тупик! Мы друг другу вечно будем напоминать о том, чего нет! Лучший выход – разойтись.
– Самый лёгкий, значит, – с горечью бросил он. – Сбежать.
– Да! Сбежать! – выкрикнула она, теряя контроль. – Потому что я устала! Устала от вины, от твоих взглядов, от твоего молчаливого требования! Чего ты от меня хочешь, Рома? Чтобы я бросилась тебе на шею? Сказала: «Давай, будем вместе, ты же так похож на моего покойного мужа»? Это же психиатрия!
Он отшатнулся, словно от удара. Всё, что он таил в себе, все неосознанные надежды, были вывернуты наружу с хирургической жестокостью.
– Ты… ты чёрствая, – с трудом выдавил он.
– Да! – она не отступала. – Я стала чёрствой, чтобы выжить! А ты остался тем же мальчиком, который бегал за братом и хотел заполучить его игрушки! Даже жену его теперь хочешь заполучить! Суслик!
Последнее слово хлестнуло кнутом. То самое, обидное, братское прозвище. Оно обожгло его сильнее любого оскорбления. В нём одном была вся правда их отношений. Он – вечно второй, вечно зависимый, вечно желающий чужого.
Рома ничего не сказал. Развернулся и вышел из дома.
Ночь он провёл на вокзале, куря одну сигарету за другой. Утром, вернувшись, узнал, что Ирина собрала вещи и уехала к какой-то подруге. Мать, с красными глазами, молча поставила перед ним завтрак.
– Зачем ты её довел? – тихо спросила она. – Она же и так еле держалась.
– Она сама, – мрачно ответил Рома.
– Не сама. Вы с ней, как два упрямых телёнка. И оба несчастны.
Через неделю Ирина приехала за остальными вещами. Рома помогал выносить коробки в старенькую «девятку», которую она, видимо, взяла у кого-то. Они работали молча, избегая прикосновений.
Когда всё было погружено, она повернулась к нему.
– Прощай, Роман.
– Прощай, Ирина.
Она села в машину, завела мотор. И вдруг опустила стекло.
– Ты знаешь, – сказала она, глядя прямо перед собой, на руль, – Глеб, постоянно… говорил, что ты должен в институт поступать. Что нечего тут киснуть, что ты умнее многих. Он… он гордился тобой. По-своему.
И, не дожидаясь ответа, Ира выжала сцепление и тронулась. Рома стоял и смотрел, как ржавый автомобиль удаляется по пыльной улице посёлка, увозя мучительную часть его жизни.
Прошёл год. Рома, после долгих раздумий, всё же подал документы в институт в областном центре. Устроился дежурным электриком в общежитие, жил там же. Учился тяжело, но упорно. Мысль, что «Глеб гордился бы», хоть и была, возможно, выдумкой Ирины, давала странные силы. Он почти не бывал дома. Отец освоился с новой реальностью и стало легче.
Однажды, выходя из институтской библиотеки, он столкнулся с Ирой лоб в лоб. Она выходила из соседнего корпуса, что-то листая в папке, и не смотрела по сторонам.
– Ой, простите… – начала она, поднимая голову. И замолкла.
Она еще больше изменилась. Исчезла напряжённая строгость. Лицо было спокойным, даже мягким. На ней были джинсы и просторная рубашка, волосы распущены по плечам.
– Рома, – произнесла она.
– Ирина, – кивнул он. – Ты… что тут делаешь?
– Учусь, – она показала на корпус. – Курсы повышения квалификации для бухгалтеров. А ты?
– Тоже тут, – он махнул рукой в сторону своего корпуса. – Электриком подрабатываю в общаге.
Неловкая пауза.
– Как родители? – спросила она наконец.
– Ничего. Отец вышел на работу. Мама скучает.
– А ты… как?
– Терпимо, – он пожал плечами. – Ты… одна?
Она качнула головой, то ли «да», то ли «неважно».
– Снимаю комнату недалеко.
– Хорошо, – сказал он, не зная, что ещё добавить.
– Роман… – она переминалась с ноги на ногу. – Может, выпьем кофе? Если ты не занят.
Он удивился. Подумал секунду.
– Давай.
Сидя за липким столиком придорожного кафе с двумя чашками кофе, они сначала говорили о пустяках. О погоде, о ценах, об учёбе. Потом разговор как-то сам собой перешёл на главное.
– Знаешь, – сказала она, крутя стакан в руках, – я тогда… сильно наговорила лишнего. Про «суслика». Это было подло.
Он улыбнулся, но улыбка получилась кривой.
– Зато правдиво. Я тогда многое понял. После того как ты уехала.
– И что же? – она посмотрела на него через край чашки.
– Что я действительно был тем самым сусликом. По сути. Вечно рылся в его жизни, хотел то, что ему принадлежало. Тебя… я хотел потому, что ты была «его». Последняя, самая ценная его вещь. И я это… как свою собственность требовал. Это было мерзко и несправедливо по отношению к тебе. Ты была не вещью. Ты была человеком, который тоже горевал.
Он говорил тихо, с трудом подбирая слова, глядя не на неё, а на трещину в пластиковом столешнице. Выговаривал это впервые, и было больно, как отрывать старый, присохший бинт.
Ирина слушала, не перебивая. Когда он замолчал, она глубоко вздохнула.
– А я была не лучше. Я видела в тебе призрак Глеба. И злилась на тебя за то, что ты не он. Требовала от тебя, чтобы ты был либо точной копией, либо вообще исчез. Это тоже мерзко и несправедливо.
Наступила пауза. Шум кафе – звон посуды, смех студентов – обтекал их, делая их тихий разговор островком в бурлящем потоке.
– И что теперь? – спросил он наконец.
– Не знаю, – честно ответила она. – Но я… скучала. По тем редким минутам, когда мы могли просто говорить.
– Я тоже, – признался он. – В общаге одни пацаны. Поговорить не с кем.
– Ты же мог с девушками познакомиться, – в её голосе прозвучал слабый, едва уловимый оттенок чего-то, что не было простым любопытством.
– Пробовал, – он махну рукой. – Не то. Слишком молодые, слишком… несерьёзные. Или серьёзные, но я им не подхожу. А ты? Наверное, ухажёры толпами.
– Были попытки, – она отпила кофе. – Один даже намерения серьёзные высказывал. Директор небольшой фирмы, разведённый. А я поняла, что не могу. Он пытался меня обнять, поцеловать… а у меня внутри всё сжимается... Я представляю, как потом приведу его в дом, познакомлю с мамой вашей… Нет. Не то. Всё не то.
Они опять замолчали. Но это молчание уже не было неловким.
– Значит, мы оба инвалиды, – горько усмехнулся Рома.
– Похоже на то.
– И что нам с этим делать? Классифицировать и пенсию получать?
Она фыркнула, и это был почти смех.
– Может, просто… начать заново? – сказала она осторожно. – Не как брат и сноха, не как два призрака. А как… два знакомых человека, которые пережили одно горе. И которым, возможно, хорошо друг с другом.
– А не получится опять того же? – спросил он.
– Не знаю. Но если даже и получится – мы ведь теперь знаем, чего не надо делать. Не надо пытаться заменить Глеба. Не надо требовать невозможного. Надо просто… видеть человека перед собой.
Он долго смотрел на неё, на её веснушки, на морщинки у глаз, которые появились за это время. Она была не той хрупкой девочкой, которую привёз Глеб. Она была взрослой, по-своему сильной женщиной. И он был уже не тем злобным мальчишкой. Они обгорели в одном пожаре, и пепел всё ещё лежал на них, но под ним проступали очертания чего-то нового.
– Ладно, – сказал он. – Давай попробуем.Сходим в кино. Без обязательств. Без… всего того.
– Без всего того, – она кивнула. – Договорились.
Он провожал её до автобусной остановки. Шли молча, но уже мучительного напряжения. Просто шли. Когда подошёл её автобус, она обернулась.
– Ты где живёшь-то, электрик?
– В шестой общаге, комната №1. Телефон дать?
– Дай. На всякий случай. А то вдруг проводка замкнёт.
Он нацарапал номер на обрывке блокнота. Она взяла, сунула в карман.
– До связи, Рома.
– Пока, Ир.
Автобус уехал. Роман стоял и смотрел ему вслед. В груди не было бурной радости или страсти. Было странное, непривычное чувство, почти мирное. Как будто он наконец-то положил на место тяжёлую ношу, которую таскал много лет.
Они начали встречаться. Раз в неделю, потом чаще. Сначала в недорогих кафешках, иногда просто гуляли по парку, где было мало людей и можно было говорить, не боясь, что услышат. Разговоры были о всякой ерунде: о студентах в его общаге, о новых фильмах, о ценах. Иногда прорывалось прошлое, но теперь они касались его осторожно, как старой раны, уже затянувшейся, но ещё чувствительной.
– Помнишь, как ты тогда трубу чинил? – как-то спросила она, улыбаясь.
– Ага. И ты со своим фонариком. Я тогда на твою руку смотрел.
– Я знаю, – сказала она просто.
Он взял её руку. В первый раз с того самого вечера на кухне. Она не отдернула. Её пальцы были холодными. Он согрел их в своей ладони.
– Холодные у тебя руки всегда.
– Да, – сказала она. – Кровообращение плохое.
Так, потихоньку, шаг за шагом, они стали друг для друга не призраками прошлого, а реальностью настоящего.
Прошло полгода. Рома защитил первую сессию на «хорошо» и «отлично». Отметили это в её комнате, которую она снимала в старом доме с печным отоплением. Сварили пельмени, купили бутылку полусладкого вина. Было тепло, уютно.
– Знаешь, – сказал он, отодвигая тарелку. – Я вот думаю… Отец с матерью стареют, дому нужен хозяин. Участок заброшенный. Я мог бы… вернуться. В посёлке сейчас многие коттеджи строят, частные гаражи. Нужен хороший электрик, который и схемы нарисовать может, и всё по уму сделать. Я мог бы свою артель небольшую собрать из местных пацанов.
Она смотрела на него пристально.
– Ты серьёзно?
– Конечно. Там дом, земля, родители. Только… там всё напоминает.
– А мне здесь напоминает, – тихо сказала она. – Каждый угол. Каждое утро в этой съёмной конуре. Работа, которая уже не в радость. Ты думал, я не скучаю по дому? По маме твоей, по её борщам? По тишине во дворе? Здесь всё чужое. Шумное. Я тут… как в клетке.
Он встал, подошёл к окну. Смотрел на тёмный двор.
– А если… – он обернулся к ней. – А если вместе? Не как брат с невесткой. А как… Роман и Ирина. Вернуться домой, чтобы родители видели, что мы не мучаемся, а живём.
Он говорил быстро, горячо, как будто боялся, что она прервёт. Но она молчала, слушала, и лицо её было невозмутимым.
– Ты предлагаешь мне переехать к тебе? – наконец спросила она. – В дом твоего брата? Стать твоей… женой?
Последнее слово она выговорила с трудом.
– Да, женой! – резко сказал он. – Женщиной, которая со мной. Которая хочет быть со мной. Потому что нам вместе лучше, чем порознь. Потому что мы друг друга понимаем, как никто другой.
Он подошёл к ней, опустился на колени перед её стулом. Грубо, по-мужицки, взял её руки.
– Ирина. Я не буду обещать рай. Будет трудно. Люди пальцами показывать будут, языки чесать. Родители могут не понять сразу. Но мы сможем. Потому что мы уже прошли самое худшее. Так давай теперь пройдём и хорошее.
Она смотрела на его крупные, в шрамах и мозолях руки, держащие её тонкие пальцы. Потом подняла глаза на его лицо. Оно было напряжённым, серьёзным. В нём не было и тени того мальчишеского вызова или болезненной страсти. Была решимость взрослого мужчины, который взвесил всё и сделал выбор.
– Ты уверен, что сможешь? – прошептала она. – Смотреть на меня в том доме, каждое утро, и видеть не несчастную вдову, а видеть меня?
– Я уже сейчас вижу тебя, – сказал он твёрдо. – А тот дом… это просто стены и крыша. Мы наполним его своим. Своими ссорами, своими чаепитиями, своими… ну, я не знаю, детьми, может быть. Чтобы там пахло не горем, а жизнью. Чтобы Глеб, глядя сверху, не хмурился, а… ну, может, усмехался.
Ирина рассмеялась сквозь слёзы, которые вдруг навернулись на глаза. Рома встал, потянул её за собой. Обнял. Она прижалась к его груди, слушала стук сердца. Твёрдый, ритмичный. Не такой, как у Глеба. У того сердце билось чаще, лихорадочнее.
– Боюсь, – прошептала она ему в грудь.
– И я, – признался он. – Но страшнее так и остаться в одиночестве. Думаю, он бы понял.
Она отстранилась, посмотрела ему в лицо.
– Ладно, – сказала она. – Давай попробуем. Поживём под одной крышей. Посмотрим. Потом… потом видно будет.
– Согласен, – кивнул он. – Будет видно...
Они приехали в выходной. Родителям он сообщил заранее, коротко: «Ирина возвращается. Но уже не как сноха. Как моя… ну, как женщина, с которой мы вместе. Если вы против – скажите».
Мать заплакала: «Господи, да разве ж я против? Лишь бы вы оба не мучились!» Отец долго молчал, глядя в стол, потом хрипло сказал: «Дело ваше. Только чтобы скандалов не было. И чтобы людям в глаза смотреть не стыдно было».
– Не будет, – твёрдо пообещал Рома.
Вечером, после ужина, который прошёл на удивление спокойно, они остались вдвоём в своей комнате. Было странно и немного жутко. Они сидели на краю кровати, не зная, с чего начать.
– Ну что, – сказал наконец Рома. – Сначала – просто жить под одной крышей. Помнишь?
– Помню, – она улыбнулась. – Без обязательств.
– Без обязательств, – повторил он. Но взял её руку. – Но вот это… это можно?
– Можно, – она переплела свои пальцы с его.
Утром, когда Рома проснулся, Ирины уже не было рядом. Он услышал голоса на кухне: её и матери. Они о чём-то спокойно разговаривали, звенела посуда. Он лежал и слушал этот обычный, живой звук. И сердце его било ровно и спокойно.
Он встал, потянулся, посмотрел в окно. Во дворе отец копался у сарая. Солнце било в стёкла. Было обычное утро. Первое утро их новой жизни. Он вышел на кухню. Мать поставила перед ним тарелку с яичницей. Ирина, стоя у плиты, обернулась и улыбнулась ему. Просто, без надрыва и грусти.
– Спал хорошо? – спросила она.
– Да, – сказал он. – Очень.
И сел за стол. Чтобы есть свою еду. Строить свою жизнь, рядом с той, которую он выбрал сам. И которая выбрала его. Не брата. Его.