Семь минут.
Именно столько прошло с того момента, как я вышла из комнаты сына, до того, как застыла на кухне с ледяной кружкой в руках. Семь минут тишины, разорванной бормотанием сквозь сон. Семь минут, которые перевернули всё.
Мой сын Артём заснул быстро, устав после футбольной тренировки. Я поправила одеяло, поцеловала в лоб и выключила свет. В дверях обернулась — он уже спал, ровно дыша. В гостиной горел телевизор, Дмитрий смотрел новости. Я прошла на кухню, налить себе воды. Ночь была тёплой, майской. Тишина в квартире казалась уютной, обманчивой.
И тогда я услышала.
Сначала неразборчивое бормотание. Я решила, что ему снится что-то. Подошла к приоткрытой двери. Он ворочался, лицо исказилось гримасой, губы шевелились.
— Не надо... — вырвалось у него сдавленно. Потом чётче, яснее, отчего по спине пробежали мурашки: — Мам, не ходи... Он тебя... Он тебя положит спать...
Я замерла. Сердце застучало где-то в висках. «Положить спать». Наш семейный код. Так мы говорили Артёму, когда давали снотворное во время долгих перелётов. «Сейчас доктор тебя положит спать».
— Не пей... — снова забормотал сын, уже почти плача во сне. — В стакане... Он насыпал...
Кружка выскользнула из моих рук и со звоном разбилась о кафель. Ледяная вода обожгла ступни. Я не почувствовала. В ушах стоял гул. Из гостиной послышались шаги.
— Лена? Ты чего? — Дмитрий появился в дверях кухни, щурясь от света. На нём были только спортивные штаны. Лицо спокойное, сонное.
Я не могла оторвать взгляд от осколков на полу. Они отражали свет, как крошечные лезвия.
— Разбила кружку, — выдавила я. Голос прозвучал чужим, плоским. — Ничего. Уберу.
Он пожал плечами, потянулся.
— Аккуратнее. Я спать пошёл, завтра рано. Не порежься.
Он повернулся и ушёл в спальню. Его спина, широкая, знакомая, внезапно показалась мне спиной незнакомца. Чужого человека, который два года спал рядом со мной. Который год назад стал моим мужем. Который, по словам моего сына, хотел «положить меня спать».
Я медленно, очень медленно присела на корточки и начала собирать осколки. Пальцы дрожали. Каждый осколок я клала на ладонь, рассматривала. В них было что-то гипнотическое. Время растянулось. Эти семь минут между бормотанием сына и приходом Дмитрия ощущались как вечность.
Знаете, что самое страшное? Не крик, не скандал, не грубое слово. Тишина после того, как падает занавес. Тишина, в которой только что произнесённые слова начинают обрастать смыслом, деталями, ужасом.
Я вспомнила, как две недели назад Дмитрий пришёл с работы раньше. Я была на кухне, резала салат. Он поцеловал меня в шею сзади, обнял.
— Устал я, Лен. Хочу в отпуск. На море. Только вдвоём. Сынка к твоей маме. Отдохнём, как раньше.
Я рассмеялась тогда.
— Артёму скоро экзамены, не до отпуска. Да и мама не сможет, у неё ревматизм.
Он что-то пробормотал, отпустил. Лицо его стало каменным на секунду. Но я не придала значения. Он часто уставал, начальник на работе доставал. Мы все нервничали.
Теперь эти слова звучали иначе. «Только вдвоём». «Отдохнём». «Положить спать».
Я выбросила осколки в мусорное ведро, вытерла пол. Движения были механическими. Мозг работал на высоких оборотах, выхватывая из памяти куски, складывая их в новую, чудовищную картину.
Три месяца назад Дмитрий неожиданно заговорил о страховке. «Давай оформим, — говорил он. — На обоих. Вдруг что. Я — за тебя, ты — за меня. Чтобы не остаться у разбитого корыта». Я отмахивалась, говорила, что мы не старые, зачем. Он настоял. Мы съездили к страховому агенту, его знакомому. Я подписала бумаги, не вчитываясь. Устала после работы, голова гудела. Дмитрий всё уладил.
Страховка. Большая сумма. Выплата в случае «несчастного случая». Или «скоропостижной смерти».
Я поднялась с пола, оперлась о столешницу. В глазах потемнело. Нужно было дышать. Глубоко. Но воздух не шёл.
Тихо, на цыпочках, я вернулась в комнату к Артёму. Он спал уже спокойно, лицо разгладилось. Я села на край кровати, смотрела на него. Мой мальчик. Единственное, что у меня было по-настоящему своё от первого брака. Ему было двенадцать, когда его отец, мой первый муж, погиб в аварии. В четырнадцать он принял Дмитрия, обрадовался, что у мамы появился кто-то. А в шестнадцать увидел или услышал то, что заставило его молчать и видеть кошмары.
Почему он молчал? Почему не сказал мне сразу?
Я знала ответ. Потому что я сама отшивала его полгода назад, когда он как-то неуверенно спросил: «Мам, а Дмитрий тебя любит?». Я тогда рассмеялась, потрепала его по волосам. «Конечно, дурачок. А то женился бы?». Я была так счастлива тогда. После лет одиночества, борьбы, работы на трёх работах, чтобы поднять сына. Дмитрий казался подарком судьбы. Стабильный, с хорошей работой инженера, не пьёт, внимательный. Он входил в нашу жизнь осторожно, не пытаясь заменить отца, но помогая по-мужски. Чинил, возил Артёма на секции, советовал. Я расслабилась. Позволила себе быть слабой. И не заметила, когда слабость стала уязвимостью.
Я сидела рядом с сыном и гладила его руку. Он вздрогнул во сне. Его губы снова зашевелились.
— Прости... — прошептал он. — Я не хотел... Он сказал, тебе будет плохо, если узнаешь...
Ледяная волна накрыла меня с головой. Он не просто подслушал. Он говорил с Дмитрием. Мой сын нёс этот груз в себе, боялся мне рассказать. И говорил об этом только во сне, когда контроль ослабевал.
Медленно, стараясь не скрипеть половицами, я вышла из комнаты и закрыла дверь. В квартире было темно, только свет уличного фонаря пробивался через щели в жалюзи. Я прошла в гостиную, села на диван. Телевизор был выключен. Тишина давила на уши.
Что я знала наверняка? Ничего. Только слова спящего ребёнка. Не доказательства. Не факты. Безумные подозрения, которые могли быть плодом моего воображения, стресса, усталости.
Но я также знала своего сына. Он не был фантазёром. В детстве он никогда не выдумывал монстров под кроватью. Он был трезвым, немного замкнутым ребёнком, который всё пропускал через себя. Если он что-то сказал, даже во сне — для этого была причина.
Я взяла со стола свой телефон. Часы показывали половину второго ночи. Я открыла браузер и в поисковой строке замерла. Что искать? «Как узнать, хочет ли муж вас убить?» Звучало как заголовок дешёвой мелодрамы.
Я ввела другое: «Симптомы отравления снотворным». Прочитала. Слабость, сонливость, спутанность сознания, угнетение дыхания. В больших дозах — кома, смерть. Можно принять за инсульт или сердечный приступ. Особенно у человека, который, как все знают, много работает и нервничает. У человека вроде меня.
Я вспомнила, как неделю назад я проснулась с жуткой головной болью и тошнотой. Дмитрий принёс мне таблетку и стакан воды.
— Выпей, голова пройдёт.
Я выпила. Через полчаса меня вырвало. Он тогда покачал головой.
— Наверное, что-то несвежее съела. Отлежись.
Я отлежалась. Весь день чувствовала себя разбитой, сонной. Списала на пищевое отравление.
Теперь этот стакан воды приобрёл иное значение.
Я положила телефон. Нужен был план. Я не могла просто спросить. Не могла закатить сцену. Если мои подозрения верны — я предупреждала его. Если нет — я разрушала семью на пустом месте.
Я была бухгалтером. Моя работа — искать нестыковки, анализировать цифры, видеть то, что пытаются скрыть. Я подала на развод с первым мужем, когда нашла в его кармане чек из ювелирного магазина. Не потому что ревновала. Потому что сумма на чеке не соответствовала его зарплате, а в графе «покупатель» было женское имя, не моё. Я всегда доверяла цифрам больше, чем словам.
Цифры. Документы. Факты.
Я встала и пошла в кабинет. Небольшая комнатка, где стоял общий компьютер и мой старый ноутбук. Дмитрий иногда работал здесь дома. Я села за его компьютер. Он не был запаролен. Мы не хранили друг от друга секретов. По крайней мере, я так думала.
Я открыла историю браузера. Очищена. Проверила корзину на рабочем столе — пусто. Открыла папку «Документы». Счета, квитанции, чертежи по работе. Ничего подозрительного.
Знаете, какое чувство самое противное? Не страх. Стыд. Стыд за то, что роешься в вещах человека, который спит в соседней комнате. Которому два года назад ты сказала «да» в загсе. Стыд за недоверие, за подозрительность. Он мог проснуться, зайти и увидеть. И что я скажу? «Извини, дорогой, проверяла, не планируешь ли ты меня убить?»
Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Слова сына в ушах. «Он тебя положит спать».
Я открыла облачное хранилище, к которому был привязан компьютер. Зашла под общим почтовым ящиком, который мы использовали для бытовых нужд. Начала просматривать входящие. Письма от управляющей компании, реклама, рассылка из магазинов.
И тут я увидела его. Агент по недвижимости. Тема письма: «По поводу продажи вашей доли в квартире». Дата — три дня назад.
У меня не было доли в квартире. Это была квартира Дмитрия, купленная им до брака. Я прописана здесь, но не имею прав собственности. Я открыла письмо.
«Уважаемый Дмитрий Сергеевич, как и договаривались, готовим документы для выделения доли супруги и последующей быстрой продажи. Напомните, пожалуйста, её паспортные данные для договора».
Холодок пробежал по спине. Выделение доли. Продажа. Быстрая.
Для чего бывшему мужу быстро продавать квартиру после смерти жены? Чтобы получить страховку и сразу же избавиться от имущества, которое может привлечь лишние вопросы? Чтобы начать новую жизнь, уже с другими деньгами и в другом месте?
Я распечатала письмо на маленьком принтере, стоявшем на полке. Бумага выехала с тихим шелестом. Я взяла её в руки. Она была тёплой. Доказательство. Небольшое, косвенное, но уже что-то.
Потом я полезла в нижний ящик стола, где Дмитрий хранил важные бумаги. Папка с документами на квартиру, его дипломы, наш брачный договор. Мы его составляли, чтобы защитить его квартиру и мои скромные накопления. Я листала страницы договора, который когда-то казался мне проявлением здравого смысла, а теперь — холодным расчётом.
И нашла. Завернутый в прозрачный файлик рецепт. На бланке частной клиники. Выписан на имя Дмитрия Сергеевича. Препарат — сильнодействующее снотворное. Датирован месяцем назад. В графе «основание» — «расстройство сна, стресс». Подпись врача, печать.
Мои пальцы похолодели. Он жаловался на бессонницу? Ни разу. Он всегда засыпал, едва коснувшись подушки. Храпел, ворочался, но не страдал бессонницей.
Я сфотографировала рецепт на телефон. Потом положила его обратно точно так, как он лежал. Мои движения стали точными, выверенными. Страх отступил, уступив место странному, ледяному спокойствию. Я вошла в режим работы. Сбор данных. Анализ. Подготовка отчёта. Только отчёт этот был о моей возможной смерти.
Я вернулась в спальню. Дмитрий спал на боку, отвернувшись к стене. Я разделась, надела пижаму и легла рядом. Между нами лежал метр матраса, но он ощущался как пропасть.
Я лежала без сна и смотрела в потолок. Мысли скакали, как испуганные лошади. Куда бежать? Кому рассказать? Маме? Она скажет: «Ты с ума сошла, он же такой хороший!». Подруге? Она посоветует сходить к психологу. В полицию? С какими доказательствами? Со словами сына и распечатанным письмом от агента?
У меня не было выбора. Нужно было играть по его правилам, пока я не соберу достаточно улик. Знать больше. Быть на шаг впереди.
На следующее утро я встала, как обычно, приготовила завтрак. Яичница, кофе. Руки не дрожали. Я улыбалась.
— Спала хорошо? — спросил Дмитрий, садясь за стол. Он выглядел свежим, отдохнувшим.
— Как убитая, — ответила я и тут же внутренне вздрогнула от неудачной шутки. — Голова немного тяжёлая.
— Может, таблетку? — Он посмотрел на меня внимательно.
— Нет, спасибо, — я покачала головой и отпила кофе. — Кофе поможет.
Я наблюдала за ним краем глаза. Он ел с аппетитом, листал новости на телефоне. Обычный утро обычного человека. Не убийцы. Возможно, я сходила с ума. Возможно, стресс, работа, возраст. Возможно, сыну действительно просто приснился страшный сон.
Артём пришёл на кухню мрачный. Он почти не смотрел на Дмитрия.
— Что с тобой? — спросил Дмитрий, хлопая его по плечу. — Не выспался?
— Да нормально, — буркнул Артём и налил себе сок.
Я видела, как он украдкой посмотрел на меня. В его глазах читался вопрос и страх. Он помнил. Помнил, что говорил во сне. И боялся, что я его услышала.
— Артём, — сказала я спокойно. — После школы заскочишь к бабушке? Она пирог испекла, просила передать.
— Ага, — кивнул он, явно обрадованный предлогом уйти куда угодно, лишь бы не домой.
После завтрака Дмитрий собрался на работу. Он подошёл ко мне, обнял сзади, поцеловал в щёку.
— Вечером, может, куда сходим? Кино? Только вдвоём.
Его дыхание было тёплым у моего уха. Раньше этот жест вызывал улыбку. Теперь каждый мускул в моём теле напрягся.
— Посмотрим, — сказала я, отстраняясь под предлогом, что нужно помыть сковородку. — Работа может затянуться.
Он ничего не ответил, только вздохнул. Через минуту хлопнула входная дверь.
Я осталась одна на кухне. Тишина. Шум воды из крана. Я выключила её и прислонилась лбом к холодному стеклу кухонного шкафа.
Так не могло продолжаться. Я не выдержу этого спектакля. Но и бездействовать было нельзя.
Я позвонила на работу, сказала, что заболела. Потом позвонила страховому агенту, тому самому, знакомому Дмитрия. Представилась секретаршей из компании Дмитрия, сказала, что нужна копия страхового полиса для отчётности. Через полчаса я забрала конверт у курьера в соседнем кафе.
В полисе было всё, что я и предполагала. Я — застрахованное лицо. Он — страхователь и выгодоприобретатель. Сумма — очень, очень крупная. Условия выплаты — смерть в результате несчастного случая или «внезапной острой болезни». Действует с даты, которая совпадала с нашей поездкой к агенту.
Я сложила полис и убрала его вместе с распечаткой письма. Доказательства номер два.
Следующий шаг был рискованным. Я надела куртку и поехала в частную клинику, бланк которой был на рецепте. Это был хороший, дорогой медцентр на окраине города. В холле пахло кофе и антисептиком.
Я подошла к администратору.
— Здравствуйте. Мой муж, Дмитрий Сергеевич, у вас лечился. У него рецепт выписывали. Он потерял инструкцию к препарату, можно ли у вас узнать подробнее?
Девушка за столом посмотрела на меня с вежливым безразличием.
— Информация о пациентах конфиденциальна.
— Я понимаю, — кивнула я, доставая из сумки наш общий паспорт, где мы были вписаны друг к другу, и свой паспорт. — Но я его жена. Он сам просил узнать. Очень беспокоится.
Она вздохнула, что-то пощёлкала на компьютере.
— Фамилия?
Я назвала. Она просмотрела запись.
— Да, был приём у невролога Сидорова месяц назад. Жалобы на хроническую бессонницу, стресс. Выписано снотворное. Что именно вас интересует?
— Дозировка, — сказала я быстро. — И можно ли его принимать с другими препаратами? У мужа ещё давление.
— Это в инструкции всё есть, — пожала плечами администратор. — Но дозировка стандартная. Одна таблетка на ночь. Сильнодействующее, поэтому отпускается только по рецепту. Принимать строго по назначению.
Одна таблетка на ночь. Чтобы уснуть. А чтобы не проснуться?
— Спасибо, — пробормотала я и вышла на улицу.
Воздух показался слишком резким, слишком холодным для мая. Я села в машину и долго сидела, глядя в одну точку на руле.
Хроническая бессонница. У человека, который спит как сурок. Он выписывал снотворное не для себя.
План вырисовывался всё чётче. Не сразу, не резко. Постепенно. Сначала страховка. Потом рецепт. Потом попытка «отравить» меня неделю назад — возможно, пробный шар, чтобы посмотреть на реакцию организма. Потом попытка устроить отпуск «только вдвоём», где что-то могло случиться «несчастно». А теперь — подготовка к быстрой продаже квартиры.
Всё сходилось. Ужасающе, безупречно логично.
Вечером Дмитрий вернулся с работы в хорошем настроении. Принёс цветы.
— На, — сказал он, протягивая букет роз. — Просто так.
Я взяла цветы, улыбнулась. Запах был густым, сладким, почти удушающим.
— Спасибо. Что празднуем?
— Да так, — он разулся, прошёл на кухню. — Проект удачно закрыли, премию дали. Подумал, тебя порадовать.
Он стоял у открытого холодильника, выбирая, что поесть. Его профиль в свете лампы казался знакомым до боли и одновременно абсолютно чужим. Кто этот человек? Кого я впустила в свой дом, в свою постель, в жизнь своего сына?
— Дим, — сказала я осторожно, ставя цветы в воду. — А помнишь, ты говорил про отпуск на море?
Он обернулся, улыбка не сходила с его лица.
— Ну? Передумала?
— Просто думала, — я повернулась к нему, оперлась о столешницу. — Может, и правда съездить? Только вот с Артёмом что делать? К маме он не хочет, они в последнее время ссорятся.
Дмитрий махнул рукой.
— В летний лагерь отправим. У них же в школе спортивный есть. Он будет рад. А мы с тобой на недельку в Турцию. Всё включено. Отдохнём, наплаваемся.
Его глаза блестели. От предвкушения отдыха? Или от чего-то ещё?
— Звучит заманчиво, — сказала я. — Давай поищем варианты.
— Я уже посмотрел! — он оживился. — Есть горящие путёвки через две недели. Дёшево. Как раз к твоему отпуску.
Через две недели. Сроки поджимали.
— Хорошо, — кивнула я. — Посмотрим завтра вместе.
Он подошёл и обнял меня. Я замерла, не в силах ответить на объятия.
— Лен, а ведь хорошо у нас всё, да? — прошептал он мне в волосы. — Я тебя очень люблю.
Эти слова, которые раньше согревали, теперь обжигали, как ложь.
— Я тоже, — выдохнула я в его плечо.
Той ночью я снова не спала. Лежала и слушала его ровное дыхание. Мысли работали, выстраивая оборону. У меня было две недели. Четырнадцать дней, чтобы найти неоспоримые доказательства и обезопасить себя и сына.
Утром я отвела Артёма в школу и, вместо того чтобы ехать на работу, поехала к адвокату. Не к тому, который вёл мой первый развод, а к рекомендованному коллегой, специалисту по семейным и наследственным делам.
Адвокат, женщина лет пятидесяти с умными, усталыми глазами, выслушала меня молча. Я изложила всё по порядку: слова сына, рецепт, страховку, письмо от агента, планы на отпуск. Не озвучивала подозрений, только факты.
Она долго смотрела на меня, потом вздохнула.
— Елена, то, что вы описываете, — это, к сожалению, не редкость. Мотивы обычно два: деньги или новая женщина. У вас есть доказательства связи?
Я покачала головой.
— Уверена, её нет. Он всё время дома или на работе. Телефон не прячет.
— Значит, деньги, — заключила адвокат. — Страховая сумма крупная?
— Очень.
— Хорошо. С юридической точки зрения: слов сына, даже записанных, недостаточно. Рецепт — косвенное доказательство. Письмо от агента — тоже. Страховой полис сам по себе не преступление. Чтобы инициировать проверку или хотя бы предотвратить поездку, нужно что-то более весомое.
— Например? — спросила я, чувствуя, как надежда тает.
— Например, найденное у него вещество. Или запись разговора, где он прямо говорит о своих намерениях. Или свидетельские показания. Например, того же страхового агента, если он в курсе планов вашего мужа.
Я молчала. Запись. Поймать его на слове.
— Это сложно, — сказала адвокат, словно читая мои мысли. — И опасно. Если он заподозрит, что вы что-то знаете, ситуация может обостриться. Я советую: начните с тихой подготовки. Соберите все документы в надёжное место. Откройте отдельный счёт, если есть свои деньги. Продумайте, куда вы сможете уехать с сыном в случае опасности. И постарайтесь найти более веские улики.
Она дала мне список того, что нужно сделать: снять копии всех документов, переписать номера счетов, сделать фотографии ценностей. И посоветовала установить на телефон программу для записи разговоров.
Я вышла от неё с тяжёлой головой и списком дел. Всё казалось неподъёмным. Но отступать было некуда.
Следующие дни превратились в кошмар наяву. Я жила на двух параллельных уровнях. На поверхности — заботливая жена, планирующая отпуск, готовящая ужины, смеющаяся над шутками. Под поверхностью — детектив, собирающий пазл собственного убийства.
Я установила диктофон на телефон. Каждый наш разговор теперь записывался. Я искала момент, чтобы поднять опасные темы, вывести его на откровенность.
Как-то вечером, за ужином, я спросила:
— Дим, а ты не боишься, что со мной что-то случится? Вдруг я заболею?
Он посмотрел на меня с искренним удивлением.
— О чём ты? Ты же здорова как бык.
— Ну мало ли, — я поиграла вилкой. — Жизнь такая непредсказуемая. Хорошо, что страховку оформили. Хоть ты не останешься с долгами.
Он нахмурился.
— Не говори о плохом. Всё будет хорошо. Я тебя беречь буду.
Его слова звучали правильно. Слишком правильно. Как заученная фраза.
Я проверяла его телефон, когда он мылся в душе. Ничего. Чистые переписки, звонки только по работе. Он был осторожен. Или действительно невиновен? Сомнения грызли меня изнутри. Может, я сошла с ума? Может, это я разрушаю свою семью паранойей?
Но потом я находила новую деталь. В компьютере, в корзине, которую он забыл очистить, я нашёл удалённый файл — сканы моих документов: паспорт, СНИЛС, ИНН. Зачем они ему, если не для оформления каких-то бумаг без моего ведома?
А потом Артём, вернувшись из школы, сказал:
— Мам, Дмитрий в субботу спрашивал, не хочу ли я пожить у бабушки подольше. Месяц, например. Говорил, вам с ним нужно будет много ездить по делам.
Меня бросило в холод. Месяц. Срок, за который можно уладить все формальности после «несчастного случая».
— Что ты ответил?
— Сказал, что не хочу. Что экзамены скоро.
— А он?
— Ничего. Только вздохнул.
Суббота. Через три дня. Наш предполагаемый «отпуск» был через десять дней. Сроки сжимались.
В пятницу вечером Дмитрий объявил, что едет на рыбалку с друзьями на выходные. Уедет вечером, вернётся в воскресенье к ужину.
— Отлично, — сказала я. — Как раз с Артёмом дела доделаем.
Он собрал рюкзак, поцеловал меня на прощание.
— Береги себя.
Дверь закрылась. Я подошла к окну и смотрела, как его машина скрывается за поворотом. В квартире воцарилась тишина. Тишина, которую я могла использовать.
Я знала, что упустила что-то важное. Что-то, что он прятал не в цифровом, а в физическом мире. Я обошла всю квартиру, заглядывая в каждую щель. Ничего.
И тогда меня осенило. Гараж. У Дмитрия был старый гараж в кооперативе, доставшийся от отца. Там он хранил инструменты, старые вещи, рыболовные снасти. Он редко туда ездил, раз в месяц. Ключ висел на связке с другими.
Я взяла ключ и поехала. Было уже темно. Гаражный кооператив спал. Фонари мигали редко. Я открыла ржавую дверь, включила свет.
Внутри пахло пылью, маслом и сыростью. Старый «жигулёнок» под брезентом, стеллажи с банками краски, ящики. Я начала обыск. Методично, как когда-то искала ошибки в отчётах.
И нашла. В дальнем углу, за ящиком с гвоздями, стояла небольшая металлическая коробка из-под инструментов. Она была заперта на маленький замок. Я нашла в ящике лом и с силой, от которой затрещали суставы, сорвала его.
В коробке лежали вещи, от которых у меня перехватило дыхание.
Пачка распечатанных статей: «Внезапная сердечная смерть у молодых женщин», «Неустановленные отравления: сложности диагностики». Блокнот с заметками. Я открыла его. Ровный, знакомый почерк Дмитрия.
«Этап 1: Страховка (готово)».
«Этап 2: Рецепт (готово)».
«Этап 3: Привыкание к симптомам (в процессе)».
«Этап 4: Изоляция сына (в работе)».
«Этап 5: Отдых на море. Несчастный случай на воде. Алкоголь + снотворное = потеря координации. Утопление. Свидетельств нет.»
Ниже — расчёты. Сумма страховки минус затраты на путёвку. Остаток — огромная цифра. Рядом приписка: «+ продажа квартиры. Итого: свобода».
И на самом дне коробки — маленькая пластиковая баночка без этикетки. В ней — белый порошок. Рядом — шприц-дозатор и несколько пустых капсул от лекарств.
Я стояла в холодном гараже и смотрела на эти вещи. Страх ушёл. Осталась только пустота и жгучее, леденящее понимание. Это было правдой. Всё, что я боялась предположить, оказалось правдой. Мой муж, человек, который делил со мной постель, составлял план моего убийства. С холодной, бухгалтерской точностью.
Я достала телефон и сфотографировала всё: статьи, блокнот, баночку. Крупным планом, чтобы были видны записи. Потом аккуратно положила всё обратно, стараясь сохранить порядок. Закрыла коробку. Убрала её на место.
Я вышла из гаража, заперла его. Ночь была звёздной, тихой. Я села в машину, но не завела мотор. Просто сидела и смотрела на тёмный силуэт гаражей.
Что теперь? У меня были доказательства. Неопровержимые. Я могла пойти в полицию. Но что это даст? Его арестуют? Возбудят дело? А если он выкрутится? Скажет, что это шутка, что это черновики для романа, что порошок — это что-то безобидное? У него были связи, знакомый страховой агент, возможно, знакомые врачи.
Нет. Прямое обвинение было рискованно. Особенно теперь, когда он знал, что я что-то подозреваю (разговоры об отпуске, вопросы о здоровье). Он мог ускорить события.
Нужно было действовать иначе. На его же поле. Использовать его план против него.
Я завела машину и поехала домой. В голове созревала идея. Опасная, безрассудная, но единственная, которая давала мне контроль.
В воскресенье Дмитрий вернулся с рыбалки усталый, довольный, с уловом. Мы ели уху, которую он сам сварил. Я улыбалась, шутила, была идеальной женой.
— Кстати, насчёт отпуска, — сказала я за чаем. — Я посмотрела те путёвки. Дороговато выходит. У меня идея получше.
Он насторожился.
— Какая?
— У меня же есть знакомая в турфирме. Она может сделать нам суперскую скидку, но нужно оплатить всё сразу, наличными. Как раз твоя премия. Мы съездим в шикарный отель, а не в этот эконом-вариант.
Он задумался. Видно было, как в его голове идут расчёты. Наличными. Премия. Большая сумма на руки.
— А надёжно? — спросил он.
— Конечно. Я с ней двадцать лет дружу. Она всё организует. Только деньги нужно завтра передать. Она билеты бронирует.
Он помялся, но согласился. Жадность — его слабость. Возможность получить «шикарный» отдых за те же деньги, а может, и сэкономить, перевесила осторожность.
На следующий день он снял со счета крупную сумму — почти всю свою премию и ещё немного. Я сказала, что сама отнесу деньги подруге по дороге на работу.
Я взяла конверт с деньгами. Но поехала не к мифической подруге, а в офис его страховой компании. Попросила встречи с тем самым агентом, его знакомым.
Агент, полный улыбчивый мужчина лет сорока, принял меня в своём кабинете.
— Елена! Какие приятные сюрпризы! Дмитрий как?
— Всё хорошо, — улыбнулась я. — Я вот по поводу нашего полиса пришла. Хочу внести изменения.
Он насторожился.
— Какие именно?
— Видите ли, — я опустила глаза, сделала грустное лицо. — У нас в семье не всё гладко. Дмитрий... Он имеет склонность к азартным играм. Я боюсь, что если со мной что-то случится, эти деньги... они уйдут не туда. На рулетку или ещё куда. Я хочу поменять выгодоприобретателя.
Агент замер. Он явно знал больше, чем показывал.
— Это... нестандартная процедура. Нужно согласие страхователя, то есть Дмитрия.
— Я знаю, — вздохнула я. — Но вы же его друг. Может, посоветуете, как быть? Может, оформить дополнение, что деньги делятся между ним и нашим сыном? Чтобы хоть часть пошла ребёнку.
Я положила на стол конверт. Не вскрытый.
— Это моя благодарность за понимание. И за то, чтобы наш разговор остался между нами. Пока я не решу, как поступить.
Он посмотрел на конверт, потом на меня. В его глазах мелькнула паника. Он понял. Понял, что я в курсе. Что игра раскрыта.
— Елена, я не знаю, о чём вы... — начал он.
— Я думаю, знаете, — мягко перебила я. — Дмитрий делился с вами планами? Насчёт отдыха на море, например? Или насчёт быстрой продажи квартиры?
Он побледнел. Капли пота выступили на лбу.
— Вы что-то не то поняли...
— Я всё поняла правильно, — сказала я, и мой голос впервые за две недели прозвучал твёрдо, без дрожи. — У меня есть копия полиса, рецепт на снотворное, выписанный Дмитрию, его переписка с агентом по недвижимости и кое-что ещё. Фотографии. Из его гаража. Вы хотите их увидеть?
Я достала телефон, открыла галерею. Первое фото — страница блокнота с планом. Агент взглянул и резко откинулся на спинку кресла, как от удара.
— Боже... Он же говорил, что это... что это просто фантазии...
— Ага, — кивнула я. — Фантазии, которые он записывает и хранит вместе с порошком. Послушайте. Я не хочу скандала. Пока. Я хочу тихо и мирно развестись. Но для этого мне нужна ваша помощь. И ваше молчание.
— Какая помощь? — прошептал он.
— Во-первых, вы сообщите в страховую, что полис приостановлен по просьбе застрахованного лица. Пока я не сниму приостановку, никаких выплат быть не может. Во-вторых, если Дмитрий спросит — скажете, что это технические проблемы, которые решаются. Тянете время. Месяц, два. В-третьих, если со мной что-то случится — хоть малейший намёк на несчастный случай — вы передадите все данные, включая эту встречу, в полицию. Я оставлю у своего адвоката распечатки с отметкой о времени нашей беседы сегодня.
Он молчал, переваривая. Страх в его глазах сменился расчётом. Он понимал, что замешан в потенциальном преступлении. Его лицензия, карьера, свобода — всё было на кону.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Я сделаю, как вы просите. Но конверт заберите. Я не могу.
— Можете, — я встала. — Считайте это страховкой за ваше молчание. До свидания.
Я вышла из офиса, оставив его в состоянии шока. Первая часть плана сработала. Страховка была нейтрализована.
Следующей целью был отпуск. Вечером я сказала Дмитрию, что подруга всё уладила, путёвки забронированы, но есть проблема: вылет перенесли на две недели из-за переполненности рейсов.
— Что? — он взорвался. — Как так? Я уже всё спланировал!
— Что поделать, — развела я руками. — Авиакомпании. Но она дала нам дополнительную скидку за неудобства.
Он ругался, но успокоился. Две недели задержки — не конец света. Для него. Для меня — это время.
На следующий день я пошла к агенту по недвижимости. Молодой парень, который явно не вникал в суть дела.
— Здравствуйте, я жена Дмитрия Сергеевича, — представилась я. — По поводу продажи доли.
— А, здравствуйте! Мы как раз ждали ваши документы.
— Да, вот в том-то и дело, — сделала я озабоченное лицо. — Мы с мужем передумали. Продавать не будем. Более того, я хочу оформить свою долю в квартире официально. Чтобы избежать недоразумений в будущем.
Агент заморгал.
— Но... ваш муж говорил, что вы согласны на быструю продажу...
— Изменились обстоятельства, — улыбнулась я. — Семейные планы. Вы же понимаете. Просто закройте это дело. И, пожалуйста, не беспокойте мужа. Я сама ему всё объясню.
Он, сбитый с толку, но не видя причин спорить, согласился. Второй пункт плана Дмитрия был заблокирован.
Теперь оставалось самое сложное. Личная встреча. Разговор, после которого мы либо разойдёмся навсегда, либо... Я не думала о втором варианте.
Я назначила встречу на субботу, когда Артём должен был уехать на весь день на школьные соревнования. Я попросила его, что бы ни случилось, не возвращаться раньше семи вечера.
Утром в субботу Дмитрий был в хорошем настроении. Готовил завтрак, насвистывал.
— Лен, после завтрака съездим по магазинам? Купим тебе новое купальник к отпуску.
— Хорошо, — сказала я. — Но сначала нужно поговорить.
Тон моего голоса заставил его обернуться. Он увидел моё лицо и понял. Улыбка сползла.
— О чём?
— Сядь, пожалуйста.
Он медленно сел за стол, напротив меня. Между нами лежала тарелка с бутербродами. Баррикада из повседневности.
— Дмитрий, я знаю, — сказала я просто, без предисловий. — Я знаю про страховку. Про рецепт. Про твой блокнот в гараже. Про порошок. Про план с отпуском на море.
Он не двигался. Лицо стало каменным, только глаза бегали, ища выход.
— Я не понимаю, о чём ты...
— Не надо, — перебила я. — Не надо лгать. У меня есть фотографии всего. И я была у твоего страхового агента. И у агента по недвижимости. Всё кончено, Дмитрий.
Молчание повисло тяжёлым, плотным полотном. Он смотрел на меня, и я впервые увидела в его глазах то, что он всегда скрывал: холод, расчёт, злость. Маска упала. Наступило облегчение — больше не нужно притворяться.
— Дура, — наконец сказал он тихо. — Зачем ты всё испортила? Всё было бы быстро и безболезненно.
От этих слов у меня сжалось сердце. Не отрицание. Не оправдания. Констатация.
— Почему? — спросила я, и голос дрогнул. — Ради денег?
Он усмехнулся, коротко, беззвучно.
— Деньги — это часть. Свобода — главное. Я устал, Лена. Устал от этой жизни. От работы, от кредитов, от твоего вечного «надо». Ты, сын, квартира — это клетка. Я хотел вырваться. Начать с чистого листа. С деньгами.
— Ты мог просто уйти, — прошептала я.
— И что? Поделить эту конуру? Платить тебе алименты? Работать до пенсии на ненавистной работе? Нет. Такой шанс выпадает раз в жизни. Ты сама его дала — когда согласилась на страховку.
Я смотрела на него и видела не того мужчину, которого полюбила, а незнакомца с пустым взглядом. Эгоиста, который видел в людях лишь инструменты или препятствия.
— Что теперь? — спросил он. — Пойдёшь в полицию?
— Это зависит от тебя, — сказала я, собрав всю волю. — Я подала на развод. Заявление уже у адвоката. Ты подпишешь его, согласишься на мой вариант раздела. Твоя квартира остаётся тебе. Общее имущество — мне. Ты отказываешься от каких-либо претензий. И пишешь расписку, что знаешь о моих доказательствах и обязуешься не приближаться ко мне и к сыну. После этого я уничтожаю копии. Оригиналы останутся у адвоката на случай, если ты нарушишь условия.
Он задумался. Играл мускулами на скулах.
— А если я не подпишу?
— Тогда сегодня же вечером все материалы уйдут в полицию. Вместе с аудиозаписью этого разговора. — Я положила на стол телефон с включённым диктофоном.
Он посмотрел на телефон, потом на меня. В его глазах мелькнула ярость. Он вскочил.
— ТЫ С**КА!
Я не отпрянула. Сидела и смотрела на него. Страх ушёл. Осталось только отвращение.
— Садись, Дмитрий. Криком делу не поможешь. Выбор за тебя. Тюрьма или свобода. Свобода без денег, но на воле. Я думаю, ты сделаешь правильный выбор.
Он тяжело дышал, сжав кулаки. Я видела, как в его голове идёт борьба. Инстинкт — ударить, заставить замолчать. Разум — понимать, что игра проиграна.
Он медленно опустился на стул.
— Хорошо, — прохрипел он. — Я подпишу.
— Отлично, — я встала. — Адвокат будет ждать нас завтра в десять. А сейчас собери свои вещи. Ты съезжаешь. Сегодня.
Он не стал спорить. Час спустя он выносил чемоданы в машину. Я стояла в дверях и смотрела. Когда он загрузил последнюю сумку, он обернулся.
— Ты знаешь, я ведь правда тебя любил. В начале.
Я ничего не ответила. Какая разница? Любовь, которая превращается в план убийства, — не любовь. Это болезнь.
Он уехал. Я закрыла дверь, повернула ключ. Потом облокотилась на неё и медленно сползла на пол.
Тишина. Не давящая, а освобождающая. Я сидела на холодном полу прихожей и плакала. Не от горя, а от колоссального напряжения, которое наконец-то отпустило.
Знаете, что я поняла, сидя на том полу? Что справедливость — это не когда злодея наказывают. А когда ты сам отвоёвываешь своё право на жизнь. Без фанфар, без зрителей. Тихо, методично, по камешку.
Развод прошёл быстро. Он подписал всё, не сопротивлялся. Полис был аннулирован. История со страховым агентом и порошком осталась нашей тайной. Иногда тайны — это не то, что скрывают, а то, что закапывают, как опасные отходы, чтобы они не отравляли жизнь дальше.
Мы с Артёмом съехали с той квартиры. Сняли маленькую двушку на окраине. Я сменила работу, устроилась главным бухгалтером в небольшую фирму. Зарплата стала выше. Жизнь — спокойнее.
Артём долго молчал о той истории. Только через полгода, уже в новой квартире, за чаем, он спросил:
— Мам, а он больше не придёт?
— Нет, сынок. Не придёт.
— А что было? Почему ты тогда не пошла в полицию?
Я посмотрела на его взрослеющее лицо, на глаза, в которых ещё жил испуг шестнадцатилетнего мальчика.
— Потому что иногда лучшая месть — это жить хорошо. И не давать людям из своего прошлого власти над твоим будущим.
Он кивнул, не до конца понимая. Но я видела, как ему стало легче.
Иногда ночью я просыпаюсь от того, что мне снится бормотание за стенкой. Я вскакиваю, иду проверять — Артём спит ровно, лицо спокойное. И я возвращаюсь в кровать, слушаю тишину.
Это моя тишина. Купленная дорогой ценой, но моя. И в ней нет места страху. Только осторожность. И благодарность за те семь минут, которые подарили мне вторую жизнь.
