Артём стоял у окна, сжимая в руке телефон, на экране которого всё ещё светилось уведомление о завершённом разговоре.
На диване, сгорбившись, сидела Маша, его жена. Она перебирала край подушки, избегая его взгляда.
Повод для ссоры был, на первый взгляд, смехотворен: предстоящее празднование первого дня рождения их дочери Лизы.
— Двадцать человек, Артём! — наконец проговорила Маша, её голос прозвучал устало. — Это не двадцать малознакомых коллег. Это родня.
— Для тебя — родня, — резко повернулся он. — Для меня — люди, которых я вижу три раза в год на обязательных мероприятиях, на которые мы тратим половину бюджета на еду и напитки, которые будут орать, спорить, хвастаться и сюсюкать с Лизой, пока она не расплачется от перевозбуждения. Я хочу тихий, спокойный праздник втроём. Ну, максимум, с нашими родителями.
— Моя мама уже купила торт на тридцать персон, — тихо сказала Маша. — И позвонила всем.
Артём зажмурился. Образ Галины Петровны, тещи, женщины с волевым подбородком и сердцем, вмещающим всю свою многочисленную родню от Калининграда до Хабаровска, встал перед ним как живой.
Она была полной противоположностью его собственной сдержанной, немного замкнутой в своем кругу семье.
Для Галины Петровны «семья» — это все люди, начиная с двоюродных тётушек, их взрослых детей, давних подруг, приравненных к сёстрам, и, заканчивая, соседкой тётей Людой, которая была ей, как родная. Для Артёма, выросшего в кругу родителей и бабушки, семья — это тесный круг доверия и тишины.
Звонок раздался через час. На экране телефона Маши светилось «Мама». Она взяла трубку, глядя на Артёма с мольбой.
— Алло? Да, мам… Нет, всё в порядке… Артём? Он тут.
Она протянула мужу телефон, будто горячую картошку. Артём вздохнул и принял вызов.
— Галина Петровна, здравствуйте.
— Артёмчик, — голос тещи зазвучал слащаво. — Объясни мне, родной, как так? Маша передала твои… пожелания. Да я понять не могу! «Не приглашайте родственников»? Каких родственников? Тётю Люду что ли? Да она Лизоньке вязаные пинетки ещё до рождения связала! Или двоюродного брата моего Славу с женой? Они из Серпухова специально приедут! Все двадцать человек ждут, готовятся!
— Галина Петровна, — Артём старался говорить максимально спокойно. — Мы очень ценим вашу заботу, но мы хотели бы отметить первый день рождения Лизы в узком кругу. Это же такой интимный праздник…
— Интимный? — голос на другом конце провода взвился до фальцета. — Артём, да вы что! Это же праздник! Первый юбилей! Это же нужно отметить так, чтобы запомнилось на всю жизнь! Чтобы все родные благословили, порадовались за дитя! Всего двадцать человек! Это же семья!
Последняя фраза прозвучала как приговор. Не пригласить семью — грех, чудовищное нарушение порядка вещей, акт отчуждения и гордыни.
— Для вас — семья, — не выдержал Артём. — Для меня — чужие люди, которые будут весь вечер говорить о том, о чём мне говорить неинтересно, которые будут лезть с советами, которые я не просил. Лиза устанет, будет капризничать…
— Ах, вот оно что! — в голосе Галины Петровны появились стальные нотки. — Чужие? Ну спасибо, прояснил. Значит, моя сестра, которая нянчила Машеньку, для тебя чужая? Мой отец, дедушка, который, считай, эту квартиру помог вам получить, он тоже чужой? Да ты что, зять! Мы же кровь от крови! Мы же одно целое!
Артём почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он ненавидел эти слова про кровь, этот эмоциональный шантаж.
— Я не говорил о вас или о дедушке, — сквозь зубы произнёс зять. — Речь о масштабе мероприятия. Я хочу слышать, как смеётся моя дочь, а не перекрикивать шумную компанию.
— Ну хорошо, — неожиданно сдалась Галина Петровна. — Как хочешь. Но знай, обиду я зарублю на сердце и родня тоже. Они ждали. Они любят Лизу.
Разговор закончился ледяным «до свидания». Маша, слышавшая только половину диалога, заплакала, уткнувшись лицом в подушку.
— Зачем ты так? Она же теперь до конца жизни не забудет…
— А мои чувства? Моё желание провести день рождения дочери так, как вижу это я, не считается? — крикнул Артём, впервые за вечер повысив голос. — Или в этой вашей «большой семье» мнение отца ребёнка не считается?
Наступили самые холодные две недели в их короткой семейной жизни. Галина Петровна звонила только Маше, говорила с ней коротко и сухо.
Родственники в общем чате, где обычно бушевали потоки поздравительных стикеров и рецептов салатов, притихли.
Давление на Артёма было невыносимым. Маша металась между чувством вины перед матерью и пониманием позиции мужа.
За неделю до праздника женщина поехала к матери «на разговор». Вернулась назад она с красными глазами.
— Мама не понимает, — сказала Маша, снимая пальто. — Для неё это равноценно тому, что мы вычёркиваем её из жизни, что мы стыдимся её семьи. Она сказала… — женщина сглотнула комок в горле. — Она сказала: «Значит, моя любовь и моя родня твоему мужу в тягость. Ну что же, живите, как хотите, но помните, в жизни бывает всякое. И когда понадобится помощь двадцати человек, не зовите.
Эта фраза ударила Артёма сильнее всего. Он представил себе Галину Петровну, сидящую в своей уютной, заставленной семейными фото хрущёвке, чувствующую себя преданной и ненужной.
И впервые за весь этот конфликт мужчина попытался не оправдываться, а понять её.
Накануне дня рождения, когда напряжение достигло пика, раздался звонок в дверь.
На пороге стояла… не Галина Петровна, а маленькая, сухонькая старушка с тросточкой — бабушка Нина, мать Галины Петровны, прабабушка Лизы. Артём оторопело впустил её.
— Здравствуй, Артёмушка, — сказала она, проходя в прихожую. — Не пугайся, я не за тем, чтобы уговаривать. Принесла кое-что для именинницы.
Она устроилась в кресле, с наслаждением выпила предложенный чай и достала из сумки потрёпанный альбом в кожаном переплёте.
— Галя моя, — начала бабушка Нина, листая страницы с пожелтевшими фото, — она вся в своего отца. Мой Иван был таким же. Для него семья — это крепость. В голодные послевоенные годы их было семеро по лавкам, и выжили только потому, что держались все вместе — тётки, дядьки, двоюродные, троюродные. Поделиться последней картофелиной, приютить, выходить. Он вырос с этой мыслью: один — ничто, семья — всё. И Галя эту веру впитала. Для неё любовь измеряется количеством людей за столом. Чем больше шума, смеха, тем сильнее любовь.
Она нашла фотографию: молодой Иван окружён толпой родственников, и все смеются.
— А ты, я вижу, другой, — мудрые глаза старушки внимательно изучили Артёма. — Ты из тех, кто любит тишину, кто показывает любовь не пиром, а вниманием. Для тебя семья — это те, перед кем можно молчать. Это тоже правильно.
— Но как это совместить, бабушка? — растерянно спросил Артём. — Она давит, обижается…
— А ты не отгораживайся, — просто сказала бабушка Нина. — Пойми, её обида — это крик: «Я боюсь, что меня и моё прошлое выбросят, как старый хлам». Она не хочет навредить, а хочет быть частью, но по-своему.
После её ухода Артём долго сидел, глядя на альбом. Он увидел на фотографиях молодую Галину Петровну, окружённую теми самыми двадцатью родственниками.
Утром в день рождения Лизы Артём проснулся раньше всех. Он пошёл на кухню и начал готовить.
Когда Маша вышла, то увидела стол, накрытый с необычной тщательностью, и мужа, который писал что-то на большой открытке.
— Что происходит? — спросила она.
— Происходит компромисс, — сказал Артём, не поднимая головы. — Точнее, попытка говорить на двух языках одновременно.
В одиннадцать утра в квартире собрались они втроем: Артём, Маша и счастливая Лиза, тыкающая пальчиком в свой первый в жизни торт со свечкой.
Они пели «Каравай», дули на свечку, обнимались. Было тихо, уютно и именно так, как мечтал Артём.
А в четыре часа дня раздался звонок в дверь. Артём открыл. На пороге стояла Галина Петровна. В руках у неё был огромный торт и неуверенная, натянутая улыбка.
— Я… я не могла не зайти поздравить внучку, — сказала она, заглядывая зятю в глаза.
— Заходите, Галина Петровна, — он отступил назад, пропуская её. — Мы вас ждём.
Через полчаса квартира наполнилась голосами. Пришли самые-самые близкие: бабушка Нина, та самая тётя Люда, двоюродная сестра Маши Аня, которую Лиза, действительно, обожала, и брат Галины Петровны, дядя Витя, тихий и мудрый.
Ту самую шумную толпу Галина Петровна, после долгого и тяжёлого разговора с дочерью и размышлений после визита бабушки Нины, уговорила перенести праздник на следующий выходной в кафе, «чтобы не утомлять малышку».