Скрип старой перьевой ручки о бумагу всегда успокаивал Анну. Но сегодня этот звук казался ей скрежетом когтей по стеклу. Перед ней лежал договор ипотечного страхования — документ, который она подписывала ежегодно на протяжении десяти лет. Десять лет. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней экономии на новых сапогах, качественной косметике и отпусках у моря.
— Анечка, ну ты же понимаешь, так надежнее, — голос Виктора эхом отозвался в её памяти. Десять лет назад, когда они, сияющие от счастья молодожены, стояли в пустой квартире на двадцать втором этаже, он обнимал её за плечи. — Моя мама — заслуженный учитель, у неё кристальная репутация. Если оформим на неё, банк даст процент ниже, да и налоги… в общем, юридически так спокойнее. Мы ведь одна семья, какая разница, чья фамилия в реестре?
Тогда Анна, ослепленная любовью и верой в «долго и счастливо», лишь кивнула. Она работала в две смены в юридическом бюро, пока Виктор «искал себя» в стартапах. Её зарплата целиком уходила на погашение основного долга. Его доходы — на бензин, гаджеты и «представительские расходы».
Сегодня был день последнего платежа. Анна планировала устроить сюрприз: заказать дорогой ужин и предложить мужу, наконец, переоформить квартиру на них двоих, как они и договаривались «после выплаты».
Дверь в квартиру открылась. Виктор вошел, насвистывая мелодию, и небрежно бросил ключи на комод. За ним, как всегда без стука, вплыла Тамара Петровна — свекровь, чья улыбка всегда напоминала Анне застывшую глазурь на холодном торте.
— Ой, Анечка, а что это у нас на столе? Ипотека закрыта? Наконец-то! — Тамара Петровна бесцеремонно взяла документ. — Теперь я могу спать спокойно. Квартира полностью моя, юридически чистая.
Анна замерла. Что-то в интонации свекрови — это властное «моя» — заставило её сердце пропустить удар.
— Тамара Петровна, вы, наверное, оговорились. Квартира наша. Мы просто использовали ваше имя для… — Анна запнулась, глядя на Виктора. Тот вдруг проявил необычайный интерес к своим ногтям.
— Аня, не делай сцен, — холодно произнес муж. — Мы с мамой посоветовались. Ситуация на рынке нестабильная. Зачем нам лишние хлопоты с переоформлением, пошлинами, налогами? Пусть всё остается, как есть.
— Витя, я платила за это жилье десять лет! — голос Анны дрогнул. — Из моих денег выплачено восемь миллионов! Я отказывала себе в декрете, в лечении, в элементарных радостях!
Виктор наконец поднял глаза. В них не было ни вины, ни сочувствия. Только раздражающее снисхождение.
— Послушай, дорогая. Ты все эти десять лет жила в этой квартире. Пользовалась водой, светом, лифтом. Считай, что твои взносы были просто арендной платой. Причем по очень выгодному курсу, учитывая район.
В комнате повисла тишина, такая плотная, что её можно было резать ножом. Тамара Петровна согласно закивала, поправляя воротничок своего дорогого пальто, купленного, к слову, на «подарки» Виктора из семейного бюджета.
— Аренда? — тихо переспросила Анна. — Ты серьезно считаешь, что я десять лет была просто арендатором в собственной постели?
— Юридически — да, — отрезал Виктор. — И давай закроем тему. Мама проголодалась, приготовь что-нибудь.
Анна посмотрела на свои руки. Те самые руки, которые печатали бесконечные иски и договоры, зарабатывая каждый кирпич в этих стенах. В глубине её души, где раньше жила нежность, что-то с щелчком переключилось. Обида не выплеснулась слезами. Она превратилась в холодный, кристально чистый расчет.
— Хорошо, — спокойно сказала она, медленно убирая документы в папку. — Если это была аренда, значит, мы будем общаться как арендодатель и арендатор.
Свекровь удовлетворенно хмыкнула, не заметив опасного блеска в глазах невестки. Виктор расслабился, уверенный, что в очередной раз «подавил» жену своим авторитетом.
Анна вышла на кухню. Она не стала готовить ужин. Она достала телефон и набрала номер своего начальника — лучшего адвоката по имущественным спорам в городе.
— Игорь Владимирович? Простите, что поздно. Помните, мы обсуждали схему с неотделимыми улучшениями и неосновательным обогащением? Мне нужно, чтобы вы подняли все мои чеки на ремонт, договоры с подрядчиками и счета за технику за последние десять лет. Да, мы начинаем. И еще… проверьте налоги Тамары Петровны. Я хочу, чтобы эта «аренда» обошлась им очень дорого.
Она посмотрела в окно на огни ночного города. Завтра начнется новая жизнь. И в этой жизни она больше не будет платить за чужие мечты.
Первое утро «новой жизни» началось не с кофе, а с тишины. Виктор ушел на работу рано, оставив на столе пустую чашку и крошки от печенья — привычный жест человека, привыкшего, что за ним всегда убирают. Раньше Анна машинально стерла бы грязь, но сегодня она просто смотрела на эти крошки как на метафору своего брака.
Она достала из сейфа тяжелую папку. Все эти десять лет, будучи помощником адвоката, Анна страдала профессиональной деформацией: она собирала бумажки. Каждый чек на установку кондиционера, договор на замену стеклопакетов, квитанцию за итальянскую плитку в ванной и даже акт приемки встроенной кухни.
— «Аренда», говоришь? — прошептала она, открывая ноутбук. — Ну что же, Витенька, давай посчитаем стоимость твоих слов.
В юриспруденции есть понятие — «неотделимые улучшения». Если арендатор (коим её так великодушно назначил муж) за свой счет произвел улучшения имущества, которые нельзя забрать с собой без вреда для этого имущества, и сделал это с согласия арендодателя, он имеет право на возмещение их стоимости.
Но Анна планировала пойти дальше.
В полдень она сидела в кабинете Игоря Владимировича. Старый адвокат, съевший не одну стаю собак на разделах имущества, внимательно изучал документы через роговые очки.
— Анечка, ты же понимаешь, что доказать «согласие» Тамары Петровны на ремонт будет сложно? Она скажет, что вы жили там бесплатно и ремонт был вашей инициативой в счет проживания.
Анна улыбнулась. Это была улыбка человека, который три года назад сам оформлял свекрови налоговый вычет за эту самую квартиру.
— Игорь Владимирович, посмотрите на страницу семь. Когда мы меняли систему отопления и ставили панорамные окна, Тамара Петровна лично подписывала доверенность на моё имя для согласования перепланировки в БТИ. В тексте доверенности четко указано: «с правом проведения ремонтных работ и заключения договоров подряда». Более того, у меня есть аудиозапись пятилетней давности, где она благодарит меня за «вклад в её собственность» и обещает, что «всё это останется вам с Витей».
Адвокат поднял брови.
— Хитро. Но это мелочи по сравнению с основным долгом по ипотеке.
— А вот тут вступает в силу статья 1102 ГК РФ — Неосновательное обогащение, — Анна подалась вперед. — Я платила ипотеку со своего личного счета. Виктор свою зарплату обналичивал или тратил на личные нужды. У меня есть выписки из банка за все 120 месяцев. Тамара Петровна — собственник. Я гасила её кредит. Если она утверждает, что я лишь арендатор, то где договор аренды? Где регистрация в налоговой? Где её декларации о доходах от сдачи квартиры?
Игорь Владимирович хмыкнул, в его глазах зажегся азарт.
— Если договора нет, то все твои платежи в банк — это не аренда. Это ошибочное перечисление средств в счет исполнения чужого обязательства. Грубо говоря, ты десять лет «случайно» платила за чужую бабушку. И теперь имеешь право потребовать всё назад с учетом процентов за пользование чужими денежными средствами.
— Именно, — подтвердила Анна. — Но я не хочу просто деньги. Я хочу, чтобы сумма иска превысила стоимость её дачи и машины. Я хочу наложить арест на всё имущество Тамары Петровны в качестве обеспечительной меры.
Вечером того же дня Анна вернулась домой. Виктор был в приподнятом настроении — мама пообещала ему «выделить» долю в квартире, если он «будет вести себя правильно».
— Ань, ты чего такая хмурая? — бросил он, не отрываясь от приставки. — Кстати, мама звонила. Сказала, что хочет переклеить обои в гостиной. Те, что ты выбирала, ей никогда не нравились. Слишком блеклые. Подготовь всё к выходным, надо будет ободрать стены.
Анна медленно сняла пальто.
— Обои? Хорошая идея. Кстати, Витя, я тут подумала над твоими словами об аренде. Ты прав. Нужно привести всё в соответствие с законом.
Виктор довольно хмыкнул:
— Вот! Наконец-то включила мозг. Мама будет рада, что ты не скандалишь.
— О, я не скандалю, — Анна достала из сумки плотный конверт. — Это уведомление. Поскольку я «арендатор», а договора у нас нет, я официально уведомляю собственника — твою маму — о том, что я прекращаю любые выплаты и требую возврата неосновательного обогащения в размере восьми миллионов рублей основного долга плюс три миллиона процентов. Копия уже направлена в налоговую инспекцию с просьбой проверить Тамару Петровну на предмет незаконного предпринимательства. Ведь если я платила «аренду», а она не платила налоги — это правонарушение, верно?
Виктор выронил джойстик. Пластик громко ударился о ламинат.
— Что? Ты… ты в своем уме? Ты на маму в суд подаешь?
— Почему же «подаю»? Я просто следую твоей логике, — Анна подошла к окну. — Квартира ведь «её»? Значит, долги по ней — тоже её. А мои деньги — это мои деньги. И раз я тут никто, я хочу забрать своё. До копейки.
— Ты не посмеешь, — прошипел Виктор, поднимаясь с дивана. В его голосе впервые прорезался страх. — Мы семья!
— Семья? — Анна резко обернулась. — Семья — это когда строят вместе. А когда один строит, а второй оформляет фундамент на маму, чтобы в любой момент выставить партнера за дверь — это не семья. Это мошенничество, Витя. Группой лиц по предварительному сговору.
В этот момент зазвонил телефон Виктора. На экране высветилось «Мамуля». Судя по тому, как он побледнел, Тамара Петровна уже получила электронное уведомление или звонок от своего знакомого из банка, где на её счета только что был наложен предварительный арест.
— Она орет… — пробормотал Виктор, глядя на телефон как на бомбу.
— Это только начало, — спокойно ответила Анна. — Завтра сюда придет оценщик. Мы будем оценивать те самые «неотделимые улучшения». Кухню, сантехнику, теплые полы. Если Тамара Петровна не выплатит мне их стоимость, я сниму всё. Вплоть до унитаза и входной двери. Ведь это куплено на мои деньги, а по закону, если я не могу получить компенсацию, я имею право привести помещение в первоначальный вид. Ты помнишь, какой была эта квартира десять лет назад? Бетонная коробка без отделки. Вот такую я её вам и оставлю.
Виктор смотрел на жену и не узнавал её. Перед ним была не «удобная Анечка», которая экономила на обедах, а холодный, блестящий хищник в безупречном юридическом костюме.
— Ты же нас разоришь… — выдохнул он.
— Нет, Витя. Я просто возвращаю себе свою жизнь. А за аренду моей души вы с мамой заплатите по самому высокому прайсу.
Анна развернулась и ушла в спальню, заперев дверь на замок. Ей предстояла долгая ночь — нужно было составить список имущества для описи. Она знала: завтра Тамара Петровна приедет сюда с грандиозным скандалом. Но Анна ждала этого. Скандал — это эмоции. А эмоции в суде — плохой союзник. У неё же были только сухие, неоспоримые факты.
Грохот в дверь раздался в восемь утра. Тамара Петровна не просто стучала — она пыталась выломать преграду между своим неоспоримым правом хозяйки и новой, пугающей реальностью. Анна, уже одетая в строгий темно-синий костюм, спокойно открыла замок.
Свекровь влетела в прихожую, размахивая распечаткой из личного кабинета банка. Лицо её, обычно бледное и ухоженное, пошло пунцовыми пятнами.
— Ты! Дрянь неблагодарная! — взвизгнула она. — Ты что устроила? Мою пенсионную карту заблокировали! Сберегательный счет «под арестом»! Ты понимаешь, что там лежат деньги на мою операцию на суставах?
Виктор высунулся из кухни, растрепанный и жалкий. Он всю ночь не спал, пытаясь найти лазейку в интернете, но юридические форумы давали неутешительные прогнозы: «без договора аренды платежи третьим лицам трактуются как неосновательное обогащение».
— Тамара Петровна, — голос Анны звучал чисто и ровно, как камертон. — Доброе утро. Пожалуйста, не кричите. Вы же «заслуженный учитель», держите лицо. Мой адвокат предупреждал, что обеспечительные меры будут приняты быстро. Суд счел мои доказательства убедительными.
— Какие доказательства?! — свекровь швырнула сумку на банкетку. — Квартира — моя! Есть свидетельство о собственности! Ты здесь никто, приживалка!
— Именно, — Анна слегка наклонила голову. — Я — никто. Именно поэтому я не имела никаких оснований оплачивать ваш ипотечный кредит в течение десяти лет. Согласно банковским выпискам, я перевела в счет вашего долга восемь миллионов четыреста тысяч рублей. Поскольку у нас нет договора дарения, а договора аренды, как подтвердил Виктор, тоже не существует, эти деньги были переданы вам ошибочно. Я требую их возврата. С учетом индексации и процентов за пользование чужими средствами сумма составляет одиннадцать миллионов.
Тамара Петровна пошатнулась и опустилась на ту самую банкетку, за которую Анна платила три года назад.
— Витя, сделай что-нибудь! — простонала она. — Она же нас по миру пустит! Квартира сейчас стоит двенадцать миллионов, если я отдам ей одиннадцать, у меня останется… останется только этот бетон!
Виктор подошел к Анне, пытаясь изобразить на лице былую нежность.
— Ань, ну давай по-хорошему. Мама погорячилась, я был неправ. Давай мы просто выделим тебе долю. Одну треть. Это же честно?
Анна рассмеялась. Коротко и сухо.
— Одну треть? Десять лет моей жизни, моих ресурсов и нервов стоят одну треть? Нет, Витя. Вчера это была «аренда». Вчера вы захлопнули передо мной дверь в партнерство. Теперь я действую как кредитор. И мне не нужна доля в этой квартире. Мне нужны деньги. Сразу. Одной суммой.
— У мамы нет таких денег! — вскричал Виктор.
— Я знаю. Поэтому мы выставим на торги её дачу в Подмосковье и её автомобиль. А если не хватит — эта квартира уйдет с молотка по решению суда.
Тамара Петровна вдруг вскочила, её глаза сузились.
— Ты не получишь ни копейки! Я завтра же подарю квартиру Вите! Или своему брату! Ищи свищи тогда свои миллионы!
Анна достала из папки еще один лист.
— Опережая ваши мысли: вчера в 17:45 Росреестр наложил запрет на регистрационные действия с данным объектом недвижимости. Вы не можете её подарить, продать или заложить. Любая сделка будет признана ничтожной.
В прихожей воцарилась гробовая тишина. Слышно было только, как на кухне капает кран. Тот самый кран фирмы Grohe, который Анна выбирала с такой любовью, мечтая о семейных завтраках.
— Теперь о главном, — продолжила Анна, проходя в гостиную. — Сегодня в 11:00 здесь будет оценщик и бригада рабочих. Поскольку компенсацию за «неотделимые улучшения» вы выплачивать отказываетесь, я приступаю к демонтажу своего имущества.
— Что ты несешь? — Виктор побледнел.
— Кухня — моя. Столешница из натурального камня — моя. Ламинат 33-го класса — мой. Межкомнатные двери из массива — мои. Даже розетки и выключатели я купила на свои премиальные в прошлом году. У меня есть все чеки и акты работ. Закон позволяет мне забрать своё имущество, если его можно отделить без фатального разрушения конструкции здания. Да, останутся голые стены и торчащие провода. Но ведь вы так цените «свою» собственность? Вот и владейте стенами.
— Ты не смеешь сдирать ламинат! — закричала свекровь. — Это вандализм!
— Нет, Тамара Петровна. Вандализм — это когда заставляют человека работать на чужую ипотеку десять лет, обещая ему дом, а потом называют это «арендой». А это — инвентаризация.
Рабочие пришли ровно в одиннадцать. Это были крепкие ребята из службы демонтажа. Анна выдала им бахилы и план работ.
Виктор пытался загородить вход в кухню, но один взгляд высокого прораба заставил его отступить. Свекровь заперлась в ванной и оттуда выкрикивала проклятия, обещая дойти до министра образования, до президента и до Бога.
Анна сидела в центре пустеющей комнаты на единственном складном стуле и смотрела, как рабочие аккуратно снимают фасады кухни. Каждый открученный винтик казался ей освобождением.
— Аня, остановись, — Виктор сел на пол рядом с ней, спрятав лицо в ладонях. — Пожалуйста. Мы же любили друг друга.
— Любили? — Анна посмотрела на него с искренним любопытством. — Ты любил мой кошелек и мою юридическую грамотность, пока она была направлена на твое благо. Ты любил комфорт, который я создавала. Но ты не любил меня. Потому что того, кого любят, не обманывают так расчетливо и подло. Ты ведь знал, Витя. Ты все десять лет знал, что эта квартира никогда не будет моей. Ты смотрел, как я радуюсь каждому погашенному миллиону, и втайне посмеивался над моей наивностью.
— Я хотел как лучше для семьи! — пролепетал он.
— Для твоей семьи. Где есть ты и мама. А я в этой конструкции всегда была расходным материалом. Как те обои, которые Тамара Петровна так хочет переклеить.
К вечеру квартира преобразилась. Исчезла уютная кухня, сняли дорогие люстры, в прихожей сияли дыры на месте встроенных шкафов. Квартира стала выглядеть как после бомбежки или как в день их заезда десять лет назад. Серая, холодная, чужая.
Тамара Петровна вышла из ванной, когда рабочие выносили последнюю коробку с сантехникой. Она посмотрела на голый бетон и обрывки подложки на полу.
— Ты чудовище, — прошипела она. — Мы подадим на тебя в суд за порчу имущества.
— Подавайте, — улыбнулась Анна. — Но сначала найдите деньги на адвоката. Ваши счета арестованы, а пенсия… что ж, на прожиточный минимум вы проживете. Кстати, Игорь Владимирович передал мне, что налоговая очень заинтересовалась вашими «доходами от аренды». Они готовят запрос о происхождении средств, на которые была куплена ваша дача сразу после того, как Виктор «удачно» закрыл свой первый бизнес. Вы ведь понимаете, что за налоговые махинации в таких размерах предусмотрена не только административная ответственность?
Свекровь схватилась за сердце и медленно сползла по стене. Виктор бросился к ней.
— Уходи! — крикнул он Анне. — Ты добилась своего! Уходи!
— Ухожу, — Анна подхватила свою сумочку. — Ключи оставлю у консьержа. Жду вас в суде в понедельник. И помните, Тамара Петровна: это не месть. Это просто аудит.
Она вышла из подъезда, вдыхая прохладный вечерний воздух. Впервые за десять лет ей не нужно было считать каждую копейку, чтобы отдать её банку за чужие стены. У неё не было квартиры, но у неё была свобода и план, который только начинал приносить свои горькие, но справедливые плоды.
Зал суда № 402 встретил участников процесса запахом старой бумаги и хлорки. Это место не знало сантиментов — здесь говорили языком кодексов и выписок. Тамара Петровна выглядела тенью самой себя: без привычной укладки, в старом сером жакете, она сидела на скамье, судорожно сжимая в руках четки. Виктор стоял рядом, опустив плечи. Его бравада испарилась, как только он осознал масштаб юридической машины, которую Анна привела в действие.
Анна, напротив, казалась воплощением спокойствия. Она не оборачивалась на мужа. Для неё он перестал существовать как человек, превратившись в процессуального оппонента.
— Слушается дело по иску Анны Смирновой к Тамаре Смирновой о взыскании суммы неосновательного обогащения, процентов и компенсации за произведенные улучшения, — сухим голосом произнесла судья.
Адвокат свекрови, нанятый на последние деньги из заначки, которую Тамара Петровна прятала «на черный день», пытался спасти ситуацию.
— Ваша честь, истица проживала в данной квартире на безвозмездной основе! Платежи по ипотеке были её добровольным вкладом в семейный бюджет. Это был акт дарения, совершенный в рамках фактических семейных отношений!
Игорь Владимирович поднялся, поправляя очки.
— Позвольте, — его голос звучал вкрадчиво, но за ним чувствовалась сталь. — Дарение недвижимости или денежных средств в таких объемах требует письменного договора. Его нет. Более того, ответчица сама настаивала на том, что пребывание Анны в квартире было «арендой». У нас есть свидетельские показания и запись разговора. Если это аренда, то где договор? Где налоги? А если договора нет, то любые средства, поступившие от моей доверительницы на счет банка в счет долга ответчицы, являются неосновательным обогащением. Моя клиентка не обязана была гасить чужой кредит.
Судья долго изучала банковские выписки. Сто двадцать строк. Десять лет жизни, упакованных в сухие цифры платежных поручений.
— Ответчик утверждает, что деньги тратились на нужды семьи? — спросила судья, глядя на Виктора.
— Да! Мы вместе ели, вместе жили! — выкрикнул Виктор.
— Тогда объясните, — Игорь Владимирович выложил на стол судьи еще одну стопку бумаг, — почему в этот же период гражданин Виктор Смирнов приобретал акции, оплачивал счета в элитных спортклубах и совершал поездки за границу, оформленные исключительно на его имя, в то время как Анна Смирнова оплачивала коммунальные услуги и ипотеку? Налицо разделение бюджетов, где один партнер несет бремя общих расходов, а второй — аккумулирует личные блага.
Судебное заседание длилось три часа. Тамара Петровна дважды просила воды. Когда судья ушла в совещательную комнату, Виктор попытался подойти к Анне.
— Ань, послушай… Мама готова переписать на тебя половину дачи. Давай закончим этот цирк. Мы же можем всё вернуть. Я клянусь, я всё изменю.
Анна посмотрела на него так, словно видела впервые.
— Ты до сих пор не понял, Витя? Дело не в квартире. И даже не в деньгах. Дело в том, что ты украл у меня десять лет веры в людей. И теперь я просто забираю компенсацию за моральный износ.
Решение суда было сокрушительным. Иск Анны удовлетворили почти в полном объеме. Суд обязал Тамару Петровну выплатить девять миллионов рублей основного долга и три миллиона в качестве процентов и компенсации за ремонт.
Для свекрови это означало финансовую смерть.
Чтобы расплатиться с Анной и избежать уголовного преследования за налоговые махинации (которым Анна пригрозила в рамках мирового соглашения на стадии исполнения), Тамаре Петровне пришлось выставить на срочную продажу ту самую квартиру, дачу и машину.
Рынок был в упадке. Квартира без отделки, с торчащими проводами и вырванной сантехникой, ушла за бесценок. Дачу купили перекупщики за полцены.
В день, когда последние деньги поступили на счет Анны, она стояла у окна своего нового офиса — теперь она была полноправным партнером в юридической фирме Игоря Владимировича.
Ей позвонил Виктор. Его голос был хриплым.
— Мы переехали к тетке в однушку. Мама слегла. Ты довольна? Ты уничтожила всё, что у нас было.
— Нет, Витя, — спокойно ответила Анна. — Я просто привела реальность в соответствие с твоими словами. Ты сказал, что я арендатор? Я согласилась. Ты сказал, что квартира не моя? Я это приняла. Я просто забрала своё и ушла. А то, что ваша «надежная» схема рассыпалась, как карточный домик — это не моя вина. Это физика. Нельзя строить дом на воровстве и ждать, что он простоит вечно.
Она положила трубку и заблокировала номер. Навсегда.
Спустя месяц Анна сидела в небольшом, но уютном кафе. Перед ней лежал загранпаспорт с открытой визой. Она не стала покупать новую квартиру сразу. Сначала она решила увидеть мир, который десять лет наблюдала только через экран монитора, пока копила деньги на очередной взнос.
К ней подошел официант.
— Девушка, вам письмо. Курьер оставил.
В конверте не было угроз или просьб. Там была старая фотография десятилетней давности: они с Виктором на фоне той самой бетонной коробки, молодые, счастливые, полные надежд. На обороте почерком Виктора было написано: «Зачем ты так?»
Анна достала зажигалку и поднесла пламя к краю снимка. Бумага занялась быстро. Огонь пожирал их улыбки, дешевые куртки и серые стены несбывшейся мечты. Когда пепел осыпался в пепельницу, Анна почувствовала странную легкость.
Её месть не была сладкой — она была горькой, как лекарство. Но именно это лекарство помогло ей окончательно излечиться от слепой преданности тем, кто этого не стоил.
Она расплатилась по счету, оставив щедрые чаевые, и вышла на улицу. Впереди был аэропорт, шум прибоя и совершенно новая жизнь, где в каждом документе, в каждой строке и в каждой минуте она была единственной и полноправной владелицей самой себя.
Юридически безупречно. И по-настоящему бесценно.
