**Общежитие «Рассвет»**
— Ты слышишь? — я прижал телефон к уху, пытаясь разобрать слова сквозь вой ветра и треск рации. — Лена, повтори!
— Говорю… все!.. все в красном! — голос моей жены срывался на визг, в котором смешались ужас и истерика. — По коридору… все в красном идут… стучат… не в дверь… в стены! Выходить не…
Связь прервалась. Я вдавил газ в пол, и наш старенький служебный «Форд» рванул по ночной, пустынной трассе, ведущей к спальному району. Сердце колотилось, отдаваясь в висках тупыми ударами. Рядом хрипел мой напарник, Сергей, пытаясь докричаться до диспетчера.
— Нет, блин, никого! Все группы на том взрыве на складе! Нас только двое! Что за бред — «все в красном»? Карнавал, что ли?
— Не карнавал, — сквозь зубы процедил я. — Это наш дом. Десятый подъезд. Лена там с сыном.
«Наш дом» — девятиэтажная серая коробка общежития завода «Рассвет», куда нас, молодых ментов лет десять назад, поселили по социальной программе. Теперь завод стоял, но общежитие жило своей убогой, шумной жизнью. И сегодня, в три ночи, моя жена позвонила с сообщением, от которого кровь стынет.
Через пятнадцать минут мы влетели во двор. Окна в подъезде горели все, до одного. Это было первое странное событие. Второе — тишина. Ни лая собак, ни криков, ни музыки. Только ветер гулял по пустым качелям на площадке. И свет в окнах был не обычный, а какой-то… густой, желтовато-красный, как от дешёвых китайских гирлянд.
— Как будто бы хэллоуин, — мрачно пошутил Сергей, доставая из кобуры табельный «Макарыч». — Ты уверен, что надо внутрь? Может, МЧС вызвать?
— МЧС через час будет, — я уже бежал к подъезду. — Лена там.
Дверь в подъезд была не заперта. И из неё, вместе с полоской того странного света, выплыл запах. Сладковатый, тягучий, отдающий химией и… медью. Запах крови и дешёвого освежителя воздуха.
Мы вошли. И застыли.
Коридор первого этажа был залит тем самым алым светом. Он исходил не от ламп — они были вывернуты из патронов. Светились стены. Буквально. На обоях, поверх детских рисунков и объявлений, были нарисованы огромные, кривые, но на удивление одинаковые круги. Ярко-красные, будто нарисованы краской. А в центре каждого круга — отпечаток ладони. Детской. Мужской. Женской.
— Что за цирк? — прошептал Сергей. — Массовый психоз? Культисты?
В этот момент из-за угла коридора, из двери в подвал, выкатился мячик. Детский, резиновый, тоже вымазанный в той же красной субстанции. Он покатился к нам, оставляя за собой прерывистый кровавый след.
И следом за ним вышла она. Девочка лет пяти, Алиска с третьего этажа. В обычной пижаме с единорогами. Но её лицо и руки были вымазаны густой красной краской. И в руках она несла большую кисть. Она посмотрела на нас пустыми, невидящими глазами и сказала тоненьким, но абсолютно бесстрастным голосом:
— Нужно рисовать круг. Чтобы стало красиво. Чтобы все были вместе. В круге не страшно.
Потом она развернулась и пошла обратно в подвал. Дверь за ней медленно захлопнулась.
— Всё, — сказал Сергей, и в его голосе впервые прозвучал не сарказм, а настоящий страх. — Я вызываю подкрепление. Это полная жопа.
— Не дозвонишься, — я уже лез по лестнице на второй этаж, к своей квартире. — Пойдём. Быстро.
Меня зовут Игорь. Я — капитан полиции, 12 лет в органах. Видал всякое: и бытовуху кровавую, и ДТП с оторванными головами, и наркоманов в конвульсиях. Но всегда был порядок. Был мотив. Была причинно-следственная связь. Был человек — говно, но человек. А то, что творилось здесь, не укладывалось ни в какие рамки. Ни криков, ни насилия, ни паники. Тихий, методичный, всеобщий бред.
Моя семья — ленка и семилетний сын Стёпка — это всё, что у меня есть. И сейчас они были там, на девятом этаже, в эпицентре этого тихого ада.
Мы бежали по лестнице. На каждой площадке — те же красные круги с отпечатками. Иногда на стенах были надписи той же краской: «НЕ ВЫХОДИ», «ВСЕ ВМЕСТЕ», «КРУГ ЗАМКНУТ». И всюду этот сладковато-медный запах.
На третьем этаже мы наткнулись на первую «жертву». Мужчина, сосед дядя Вася, лежал лицом вниз у двери своей квартиры. Сергей перевернул его. Лицо было спокойным, даже умиротворённым. Но из носа и ушей сочилась алая, слишком яркая жидкость. Та же самая «краска». Пульс был, дыхание — еле заметное. Рядом валялась пустая банка из-под… консервов? На этикетке было написано «Паста томатная спелая. Завод «Рассвет». 1989 г.».
— Что за хрень? — Сергей потыкал пальцем в банку. — Томатная паста? Её жрали?
— Смотри, — я указал на открытую дверь квартиры дяди Васи. Внутри, в гостиной, вся мебель была сдвинута к стенам, а на полу был аккуратно, с идеальной геометрической точностью, выложен из той же пасты или краски огромный круг. А в центре круга лежали его жена и взрослая дочь, обнявшись. Они спали. И у них из носа тоже текла красная жижа.
— Они не ранены, — констатировал Сергей, его рука дрожала на кобуре. — Они… отключились. После того как наелись этой дряни или намазались ею.
Тут из квартиры напротив вышла старуха, тётя Глаша. Она была в ночнушке, и всё её лицо и руки были покрыты ровным, густым слоем красного. В руках она несла кухонный нож, тоже вымазанный. Она посмотрела на нас, на наших пистолеты, и улыбнулась беззубым ртом.
— Не нужно бояться, — сказала она ласково. — Войдите в круг. Там тепло. Там голоса поют. Красивые голоса.
— Какие голоса, тётя Глаша? — осторожно спросил я, отодвигаясь.
— Из стен, милок. Из труб. Завод проснулся. Он зовёт нас домой. В круг.
Она повернулась и пошла в свою квартиру, оставляя на полу кровавые следы.
Мы добрались до девятого этажа. Дверь в квартиру была заперта. Я стал стучать.
— Лена! Это я! Открывай!
Из-за двери послышался скрип. Потом голос жены, тихий, монотонный:
— Нельзя. Круг не замкнут. Нужно ждать рассвета.
— Какой ещё рассвет, Лен? Открой, чёрт возьми!
— Рассвет завода, — ответил уже другой голос, детский. Сын. — Он говорит, что нужно всем вместе. Чтобы не было страшно. Он нас защитит.
«Он». Завод.
Я отступил и с разбегу высадил дверь плечом. Дверь поддалась с треском.
Внутри было то же, что и у дяди Васи. Вся мебель сдвинута. На полу — идеальный круг из той же субстанции. В центре, обнявшись, сидели Лена и Стёпка. Их лица и руки были чистые, но глаза… глаза смотрели куда-то внутрь себя, были стеклянными, отстранёнными. Перед ними стояла открытая банка той же томатной пасты 1989 года. Она была почти пуста.
— Лена! — я бросился к ним, схватил жену за плечи. Она мягко сопротивлялась, как во сне. — Что с тобой? Что вы съели?
— Не ели, — прошептала она, улыбаясь той же безумной, спокойной улыбкой. — Мазались. Чтобы слышать лучше. Он такой… добрый. Он говорит, что мы его дети. Что он скучал.
Сергей поднял банку, понюхал.
— Не паста. Не томаты. Хрен его знает что. Химикат какой-то. Древний.
— Завод «Рассвет», — вдруг сообразил я. — Он же химический был. В восьмидесятые что-то секретное делал, для оборонки. Потом развалился, всё забросили. Но склады… они же тут, через дорогу. Всё ржавело там десятилетиями.
— И что, эта хрень из банки каким-то чудом попала в подвал? И люди начали её… есть? Мазаться? — Сергей поставил банку, вытирая красные пальцы о штаны.
— Не чудом, — раздался хриплый голос из прихожей.
Мы обернулись. На пороге стоял старик, которого я знал в лицо — бывший инженер завода, дядя Миша, отшельник. Он жил на первом этаже и слыл сумасшедшим. Сейчас он был трезв и страшно бледен. Его руки тряслись, но в глазах горел огонь настоящего, не коллективного ужаса.
— Я пытался предупредить… звонил в вашу часть, но там… — он махнул рукой. — Это не паста. Это «Субстрат-7». Экспериментальная питательная среда для… для чего-то. Живой, в каком-то смысле. Биополимер. Её законсервировали в восемьдесят девятом, должны были уничтожить. Но не уничтожили. Свалили в подвал, забыли. А она… она ждала.
— Чего ждала? — спросил Сергей, наводя на него ствол.
— Влаги. Тепла. И… резонанса. Эмоционального. Она питается страхом. Одиночеством. Тоской. Это же общежитие, Игорь! — старик закашлялся. — Здесь все одиноки, все боятся будущего, все живут в долг! Это идеальный бульон для неё! Она через грунтовые воды поднялась, просочилась в подвал. А потом… через трубы, через вентиляцию. Она в воздухе. Она в пыли. Она годами копилась здесь, незаметная. А сегодня… сегодня что-то стало спусковым крючком. Паника какая-то, коллективная. И она активировалась. Начала выделять… феромоны. Вызывать галлюцинации. Чувство единства, защищённости. И потребность… завершить цикл. Нарисовать круг. Занять своё место в колонии.
Я смотрел на Лену и Стёпу. Они сидели, обнявшись, и тихо напевали одну и ту же бессмысленную мелодию. Напев, доносящийся из всех квартир.
— Как остановить? — спросил я, и голос мой прозвучал хрипло.
— Колония должна быть изолирована. Или уничтожена. Если она выйдет за пределы дома… если люди в этом состоянии разбегутся, разнесут споры на одежде, в лёгких… — старик не договорил, но было понятно.
— Значит, нужно их вывести. Силой.
— Не выйдет. Они будут защищать круг. Защищать друг друга. И субстрат им командует. Он в них уже.
В этот момент Стёпа поднял голову и посмотрел прямо на меня. Но это был не взгляд моего сына.
— Папа, — сказал он тем же тонким, чужим голосом. — Войди в круг. Стань с нами. Завод прощает всех.
И тогда Лена медленно потянулась к банке, зачерпнула пальцами красную жижу и потянулась ко мне, чтобы намазать мне лицо.
Я отпрыгнул, как от огня. Сергей выругался.
— Всё, Игорь. Я стреляю в пол, подниму шум, может, очнутся…
— Не очнутся, — перебил старик. — Их слишком много. И они не сами по себе. Это единый организм. Выстрел — это боль. А на боль организм реагирует агрессией.
Как будто в подтверждение его слов, в коридоре послышались шаги. Множество шагов. Медленных, тяжёлых, шлёпающих. Мы выглянули. По коридору, из всех квартир, выходили люди. Все жильцы нашего этажа. Все в красном. С ножами, с тяпками, с палками. Их лица были спокойны, но движения — целенаправленны. Они шли к нашей квартире. Чтобы завершить круг. Чтобы добавить нас в свою колонию.
Мы захлопнули дверь, привалили к ней всё, что могло двигаться — шифоньер, диван. Но мы понимали — это ненадолго.
— Огонь, — сказал Сергей, задыхаясь. — Только огонь. Выжигаем эту дрянь.
— В девятиэтажке? Ты с ума сошёл? Тут же люди!
— Какие люди, Игорь?! — он ткнул пальцем в сторону Лены и Стёпы. — Посмотри на них! Это уже не люди! Это куклы с этой… плесенью в голове!
Старик дядя Миша вдруг оживился.
— Нет! Не огонь! Холод! Резкий холод! И громкий, резонансный звук! В протоколах было… «Субстрат-7» теряет активность при температуре ниже нуля и при кавитации… при звуковых вибрациях определённой частоты!
— И где мы найдём мороз в августе и оперного певца?! — заорал Сергей.
В дверь начали ломиться. Дерево трещало.
И тут у меня в голове, как вспышка, сложился план. Безумный. Отчаянный.
— Пожарная сигнализация! — выдохнул я. — На каждом этаже есть датчики дыма. А в подвале — насосы противопожарной системы. Вода в трубах ледяная, из скважины!
— Чтобы что? Облить их? Они в восторг придут, влага же!
— Не облить! Разорвать трубы! В подвале! Холодная вода хлынет, ударит под давлением… кавитация будет! И температура упадёт резко!
— А как мы в подвал проберёмся? Там же всё залито этой херней по щиколотку, наверное!
Дверь с треском поддалась. В проёме показались первые фигуры в красном. Их глаза были пусты, но в руках блестели ножи.
— Я их отвлеку, — хрипло сказал Сергей, поднимая пистолет. — Ты с дедом — в подвал.
— Не стреляй в людей! — рявкнул я.
— Не буду. В воздух.
Он выстрелил в потолок. Грохот в замкнутом пространстве был оглушительным. Люди в дверях замедлились, замерли на секунду, будто система дала сбой. Этой секунды хватило.
Я схватил дядю Мишу под руку, и мы рванули в узкую служебную лестницу, ведущую вниз. Сергей остался прикрывать, продолжая палить в потолок и крича что-то несуразное: «Эй, красная армия, сюда!»
Лестница была чистой. Видимо, «субстрат» ещё не добрался сюда. Мы слетели вниз, в подвал. Дверь туда была открыта. И то, что мы увидели, было похоже на сцену из самого кошмарного фильма.
Подвал был затоплен на полметра густой, маслянистой жидкостью того самого кроваво-красного цвета. И в этой жидкости пульсировали огромные, похожие на грибницы или мозговые извилины, структуры. Они покрывали стены, потолок, тянулись к трубам. В центре помещения, на возвышении из старых ящиков, стояли десятки таких же банок с «томатной пастой». И от всего этого исходил тот самый сладкий, тягучий запах и… ГОЛОС. Низкий, гулкий, на самой грани слышимости, состоящий из тысячи слившихся шёпотов. Он обещал покой, единство, конец одиночеству.
— Насосная! — прохрипел дядя Миша, показывая на железную дверь в стороне. — Там!
Мы побрели, шлёпая по липкой жиже. Она тянулась за ногами, как смола. Дверь в насосную была закрыта. Я выстрелил в замок. С третьей попытки щеколда отлетела.
Внутри стояли два огромных, ржавых насоса и мотки труб. Дядя Миша, дрожащими руками, начал крутить какие-то вентили.
— Помоги! Крути этот! На полную!
Мы крутили. Металл скрипел, но поддавался. Где-то глубоко в недрах системы что-то загудело. Потом послышался нарастающий грохот — будто проснулся огромный зверь.
— Отходи! — крикнул старик.
Мы выскочили из насосной. И в этот момент трубы, идущие по потолку подвала, вздыбились и лопнули. Не из-за нашего воздействия. Их изнутри разорвало. Из всех трещин, из всех свищей, хлынула не вода, а та самая красная жижа. Под огромным давлением. Она била струями, с диким воем, заливая всё вокруг.
— Контрацепция! — заорал дядя Миша. — Она чувствует угрозу! Выбрасывает споры!
Нас с ног до головы обдало этой липкой, тёплой гадостью. Но в ней уже было что-то другое. Лёд. Первые струи были ледяными. Вода из скважины, наконец, пробилась сквозь засоры.
И тут начался настоящий ад.
Красные биомассы на стенах завопили. Это был не звук, а вибрация, от которой закладывало уши и выворачивало наизнанку. Они стали съёживаться, чернеть, как грибы под паяльной лампой. Холодная вода, смешиваясь с тёплым субстратом, создавала тот самый эффект кавитации — миллионы лопающихся пузырьков, разрывающих ткань на микроуровне. А гул насосов и рёв лопающихся труб создавал звуковой хаос нужной частоты.
Вся колония в подвале агонизировала. Но это была лишь часть. Основная масса была наверху, в людях.
Мы выбежали обратно на лестницу. Сирена пожарной сигнализации, наконец-то, оглушительно завыла — вода добралась до датчиков. И тут же по всем этажам, на потолках, ударили ледяные струи.
То, что творилось в подъезде, не поддавалось описанию. Люди, покрытые красной жижей, застывали на месте под ледяным душем. Они начинали дрожать, кашлять, их рвало той самой краской. Но главное — в их глазах появлялось осознание. Сначала боль, потом ужас, потом стыд. Они смотрели на себя, на соседей, на стены с кругами, и начинали кричать. Кричать по-настоящему, по-человечески. От страха и отвращения.
Мы ворвались в нашу квартиру. Лена и Стёпа лежали на полу, скрючившись от холода и судорог. Красная жижа с них смывалась ледяной водой. Я упал на колени рядом, обнял их. Они были ледяные, но дышали. Лена открыла глаза.
— И… Игорь? — её голос был слабым, растерянным. — Что… что это было? Мне снился… завод. Он пел…
— Всё, — сказал я, прижимая её к себе. — Всё кончилось.
Через полчаса, когда подъехали, наконец, первые наряды и МЧС, общежитие «Рассвет» представляло собой сюрреалистическое зрелище: мокрые, перепуганные люди в красных разводах, плачущие дети, и повсюду — следы странной, быстро темнеющей и засыхающей на воздухе субстанции. Сергей, весь в этой дряни, отчитывался начальству, жестикулируя и показывая в сторону подвала.
Расследование, конечно, засекретили. Официальная версия — массовое отравление некачественным алкоголем с галлюциногенными примесями. Заводской подвал «по решению суда» залили бетоном. Пострадавших «пролечили» в обычной больнице, списав симптомы на токсический психоз. Мы с Сергеем и дядей Мишей дали подписки о неразглашении.
Лена и Стёпа отходили месяц. Иногда сыну снились «красные круги», и он просыпался с криком. Но в целом… обошлось.
Я не ушёл из полиции. Но теперь я смотрю на «порядок» иначе. Порядок — это тонкая плёнка на поверхности океана хаоса. Под ней могут плавать чудовища пострашнее любого преступника. Чудовища, рождённые из нашего же одиночества, страха и забытого прошлого.
Мы переехали из общежития. Купили маленькую квартирку в другом районе. Иногда я проезжаю мимо серой коробки «Рассвета». Окна там теперь горят обычным светом. Но я знаю, что под ней, под тоннами бетона, лежит что-то, что ждало своего часа тридцать лет. И я надеюсь, что оно больше никогда не проснётся.
А в ящике моего служебного стола лежит та самая банка, пустая, но тщательно запаянная в полиэтилен. На этикетке — «Паста томатная спелая». Напоминание. О том, что самое страшное — часто не то, что приходит извне. А то, что годами копится внутри, в закоулках нашей собственной, заброшенной души. И ждёт лишь повода, чтобы выйти наружу и предложить всем войти в свой уютный, страшный круг.